Заметки на ходу (часть 398)
Петрова сказала, что зимой уйдет из дворницкой, а пока мне с Иркой нужно перекантоваться. Жить с Петровой не желал. Слишком шумно у нее, нужна тишина, Семенова и возможность заниматься.
На помощь подоспел Женя Кузнецов. Он посоветовал написать заявление на его имя, что, в связи с обстоятельствами, мне необходимо, в свободное от учебы время, работать. Заявление было написано. Через неделю началась работа дворником на тринадцатой линии Васильевского острова, там, где располагались высшие женские курсы, а теперь был механико-математический факультет университета.
На руках были ключи от служебной квартиры на семнадцатой линии. Старинный дом во дворе-колодце, предназначенный под капитальный ремонт. Квартира на первом этаже, но весь четырехэтажный дом был пуст. В коммуналке - пустые пыльные комнаты. Завалены хламом.
Сильно топили, облупленные батареи пылали. Найдено было два таза, грязные кастрюльки, несколько ведер. Имелись облупленные столы, шкаф без створок и два ободранных кожаных дивана. Газ на кухне, холодная вода, унитаз с отколотым ободком, в котором все время журчало. Газ работал бурно. Голубое пламя поднималось высоко, а когда на пламя ставили таз с водой или чайник, то они превращались в закопченные сосуды. Потолки высокие, а с высот спускались электрические шнуры, в которых были патроны, а в них тусклые лампочки.
Остался доволен увиденным – пустой дом твой. Стол на пузатых ножках пошарканный, но писать можно. Пара табуреток – очень грязных.
С первой квартиры стало нравиться убожество – страшные табуретки, разбитые диваны, голые лампочки. Любят люди Венецию. Она вонючая, старая, разваливающаяся. Но художественные натуры уверяют, что в упадке имеется прелесть. Вонь от зассанных каналов мила.
У Алексея Германа, в фильме «Мой друг Иван Лапшин», квартира, в которой живут опера, – тусклая коммуналка – копия квартиры на семнадцатой линии – и постоянная осень.
Полюбил «прелесть увядания»! Ничего не нужно – свежая любовь, кожаный диван, который скрипел и визжал во время наших «сексуальных этюдов», и ободранная настольная лампа, у которой вечерами мы читали. Одно плохо – комары круглый год.
Привел свою девушку в квартиру. Думал – тут же упадем на диван. Меня ждут плотские утехи. Не тут-то было. После месячного проживания в общаге Ирина стала неприступна. Лицо безрадостное и озабоченное. Скинула кофточку, юбку, натянула спортивные бриджи и принялась драить полы. На мойку полов ушло несколько часов. Потом обдирание старых обоев, вышвыривание совсем уже разваленной мебели и кипячение – нужна была горячая вода.
Мне не интересны внешние детали – лишь бы чисто, и все. После заселения в разваленную халупу в силу вступило чувство очарования разложением и упадком.
Дворы-колодцы, грязные стены, вечный полумрак, даже в солнечный день, и что-нибудь от природы – капли дождя по ржавым карнизам или огромные снежинки, медленно падающие в эти черные воронки.
При выходе на первую линию есть дворик, где на стене сохранился ангелочек. Раньше он был беленький, а стены – грязно-салатные. Останавливался под ангелочком и стоял, один, слушал, как звенит дождь по крыше или лениво шумит и перекатывается ветер в сером северном небе.
Нежность, которую испытывал к Ирке и другу Седову, сплелась с нежностью старых дворов, серого неба и мелкого дождя.
Если старье вызывает умиление, то несовершенна теория прогресса. Человек, конечно, меняется. Но кто доказал, что в результате изменений он делается лучше? Другое – не лучшее. Умные любят развалины – государств, древних городов, дворцов, домов, столов и диванов.
Кстати, дом с амурчиком принадлежал брату художника Брюллова.
Пользование унитазом требовало умения. Не было ванной комнаты, душа. По субботам ходили в баню.
На помощь подоспел Женя Кузнецов. Он посоветовал написать заявление на его имя, что, в связи с обстоятельствами, мне необходимо, в свободное от учебы время, работать. Заявление было написано. Через неделю началась работа дворником на тринадцатой линии Васильевского острова, там, где располагались высшие женские курсы, а теперь был механико-математический факультет университета.
На руках были ключи от служебной квартиры на семнадцатой линии. Старинный дом во дворе-колодце, предназначенный под капитальный ремонт. Квартира на первом этаже, но весь четырехэтажный дом был пуст. В коммуналке - пустые пыльные комнаты. Завалены хламом.
Сильно топили, облупленные батареи пылали. Найдено было два таза, грязные кастрюльки, несколько ведер. Имелись облупленные столы, шкаф без створок и два ободранных кожаных дивана. Газ на кухне, холодная вода, унитаз с отколотым ободком, в котором все время журчало. Газ работал бурно. Голубое пламя поднималось высоко, а когда на пламя ставили таз с водой или чайник, то они превращались в закопченные сосуды. Потолки высокие, а с высот спускались электрические шнуры, в которых были патроны, а в них тусклые лампочки.
Остался доволен увиденным – пустой дом твой. Стол на пузатых ножках пошарканный, но писать можно. Пара табуреток – очень грязных.
С первой квартиры стало нравиться убожество – страшные табуретки, разбитые диваны, голые лампочки. Любят люди Венецию. Она вонючая, старая, разваливающаяся. Но художественные натуры уверяют, что в упадке имеется прелесть. Вонь от зассанных каналов мила.
У Алексея Германа, в фильме «Мой друг Иван Лапшин», квартира, в которой живут опера, – тусклая коммуналка – копия квартиры на семнадцатой линии – и постоянная осень.
Полюбил «прелесть увядания»! Ничего не нужно – свежая любовь, кожаный диван, который скрипел и визжал во время наших «сексуальных этюдов», и ободранная настольная лампа, у которой вечерами мы читали. Одно плохо – комары круглый год.
Привел свою девушку в квартиру. Думал – тут же упадем на диван. Меня ждут плотские утехи. Не тут-то было. После месячного проживания в общаге Ирина стала неприступна. Лицо безрадостное и озабоченное. Скинула кофточку, юбку, натянула спортивные бриджи и принялась драить полы. На мойку полов ушло несколько часов. Потом обдирание старых обоев, вышвыривание совсем уже разваленной мебели и кипячение – нужна была горячая вода.
Мне не интересны внешние детали – лишь бы чисто, и все. После заселения в разваленную халупу в силу вступило чувство очарования разложением и упадком.
Дворы-колодцы, грязные стены, вечный полумрак, даже в солнечный день, и что-нибудь от природы – капли дождя по ржавым карнизам или огромные снежинки, медленно падающие в эти черные воронки.
При выходе на первую линию есть дворик, где на стене сохранился ангелочек. Раньше он был беленький, а стены – грязно-салатные. Останавливался под ангелочком и стоял, один, слушал, как звенит дождь по крыше или лениво шумит и перекатывается ветер в сером северном небе.
Нежность, которую испытывал к Ирке и другу Седову, сплелась с нежностью старых дворов, серого неба и мелкого дождя.
Если старье вызывает умиление, то несовершенна теория прогресса. Человек, конечно, меняется. Но кто доказал, что в результате изменений он делается лучше? Другое – не лучшее. Умные любят развалины – государств, древних городов, дворцов, домов, столов и диванов.
Кстати, дом с амурчиком принадлежал брату художника Брюллова.
Пользование унитазом требовало умения. Не было ванной комнаты, душа. По субботам ходили в баню.