i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Categories:

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 27)

Ирина начала рассказывать о каком-то мужике, через ее фирмочку стремящемся разъехаться с престарелой мамашей и при этом «надуть» ее в денежном отношении. Надуть старушку, причем в совершенно законном порядке (никто не прикопается), можно. Легко. Надо учитывать – старушка очень стара и очень больна. Деньги ей абсолютно необходимы на дорогостоящие лекарства. Она видела все документы. Болезнь серьезная. И, хотя старушенция действительно выжила из ума и совершенно невыносима, факт остается фактом: взрослый сын а) обманывает мать; б) лишает ее крупной суммы, позволившей бы старухе потратить их на лечение и, в конечном итоге, продлить жизнь. Сам мужик, естественно, пьянь. Но с амбициями – когда-то преподавал в сельхозинституте растениеводство.



То есть здесь не Раскольников чужую старуху приговаривает к моментальной смерти. Здесь родной, разложившийся морально тип собрался убивать старую мать. И не мгновенно, ударом обушка по голове, а медленно, с физическими страданиями. Никаких идей про Наполеона, голос желания получить много денег на то, чтобы иметь возможность беззаботно пребывать еще несколько лет в алкогольном кайфе.

«При этом, - рассказывала мне жена, глядя в окно, - этот начитанный алкаш весело говорил ей, что доктор Кеворкян, по сравнению с ним, дитя. Тот убивает людей, добровольно решивших отказаться от жизни, давшей им только невыносимые страдания. Окунуться в неощущаемый покой смерти. При этом сам американский армяшка вполне жизнерадостен и в мрак Аида не спешит. А вот он, бывший преподаватель, вполне здоров. Болезни, как он подозревает, его не «берут», так как организм «проспиртован», зараза не приживается. Пока «фурычит» желудок. Так как один остался у него закон и ограничитель. Выпил – закуси. Пьет он много. Но горячий наваристый бульон из хорошего мяса у него всегда имеется. И репчатый лук. И чеснок. И сало.

Вот на это – на осуществление единственного закона, важного для него, на закон «закуски», и нужны ему деньги. И, конечно, на приобретение хорошей водки. Он ведь и стремится разъехаться с матерью из «трешки» в «однушку» лишь для того, чтобы, пусть и без мебели, без книг и телевизора, но в тепле, с наваристыми щами и с «Гжелкой», тихо, в кайфе, в одиночестве отойти в мир иной. Никаких собутыльников. В одиночку.

А жить с матерью, тратиться на ее лекарства, слушать ее безумные вопли он не собирается. Такой образ жизни может окончательно угробить его жизнь, разорить ее, опустить до уровня несчастных, потребляющих «фунфырики» - боярышник, одеколоны, стеклоочистители. Плохо для здоровья. Процесс кайфового угасания сократится. И сократят его болезни.

Мать все равно умрет – с ним или без него. Тогда жить ему не даст ее сестра, которая здорова и ждет - не дождется, когда же сможет воспользоваться жилплощадью. Что ж ему еще годы и годы не с матерью, так с теткой уживаться? Нет, пока мать еле дышит, неплохо соображает, нужно без участия остальной родни дельце сделать.

И он сам, и все мы неизбежно умрем. Ему не нужно богатства, достатка, красивых вещей. Он, как и все мы, не в состоянии одолеть свои пороки. У него хоть такой невинный – алкоголизм. А у других-то, трезвенников и аккуратистов, глянешь – волосы дыбом встают. Уж лучше б пили. Не так бы были страшны.

Он, бывший преподаватель, сам себе доктор Кеворкян. Да еще и Кеворкян для родной матери. Он сам себя будет приятно, медленно «подводить», как он выразился, к «мягкому вхождению в царство мертвых». Тут, конечно, грех – за приятный отход к вечному сну придется заплатить болью родной матери. Но она, восьмидесятилетняя старуха, и так уже безумна. Лекарства же боль утоляют мало. Они лишь эти мучения продлевают. Мамаша живет и живет, видно, не столько из-за лекарств, сколько из-за имеющейся у нее возможности постоянно к нему приставать, мучить его упреками. В том, чтобы досаждать ему, не давать спокойно жить и болтаться в пьяном виде по окрестным лесам (он там грибы собирает), и состоит ее «воля к жизни». Ему совершенно не жалко совершить обмен: комфортная смерть для себя за счет мучительной смерти матери, которая и так мучается. Ей-богу, утверждал клиент, никаких мук совести он не испытывает. Да и как их испытывать, если он постоянно пьян? В этом-то и сладость – пить, чтобы не мучиться».

Тут Ирина прервала свой рассказ, глянула на меня, спросила: продолжать ли ей дальше. Интересно ли? Я, конечно, понял, к чему она клонит, но решил не перебивать своей преждевременной догадкой. «Продолжай, продолжай», - сказал я.

«Так вот, - продолжила Ирина, - я спросила у бывшего ботаника, что ж он не усиливает кайф. Перешел бы на героин. И приятнее, и быстрее. Дядька ответил в том духе, что лишних хлопот доставлять себе не собирается. Колоть руки, шприцев он терпеть не может, рисковать, платить огромные деньги. Где ж здесь покой! А вполне сносная водка у нас еще не так дорога, как в Скандинавии. И само государство, от имени всей нашей истории (князь Владимир, с его «веселие Руси есть питие»), всей нашей культуры (композиторы Мусоргский и Чайковский с писателями Ерофеевыми), всего быта («какая ж свадьба без баяна») разливает перед народом море крепкого алкоголя. Приятно – в твоих начинаниях по поводу приятного расчета с жизнью тебя фактически, не на словах, а на деле Родина поддерживает. Будто бы борются с алкоголизмом, а сами перед населением  распахивают водочные, манящие просторы. Так и соблазняют, подталкивают всех нас окунуться в эти глубины навсегда. Это ведь правда. И мне, маленькому, слабому, уже давно пьющему человеку, не с руки бороться с этой реальностью. Вот и вся правда. Хотят, чтобы поскорей с земли наши людишки сгинули. Добрые такие, делают это приятно, через водочный процесс. Спасибо!

Тут Ирина добавила, что мужик, за счет законных манипуляций за маминой спиной, действительно мог заработать кучу денег. Ему при одиночном, не разгульном питии денег бы хватило на годы. Мужик же ей сообщил, что так вот размеренно, годами и будет пить. Может, и маму когда, покойницу, помянет – все повод выпить! Хоть этим она в его памяти чем-то светлым останется.

А время пройдет, деньги кончатся – у него «резерв». Его однокомнатная квартира им же будет продана. Сам он переедет в маленький дом, в деревню, недалеко от города. Дом-то небольшой, но и сейчас еще крепкий. Большой участок земли в собственности. Какую-то часть вырученных денег он оставит на содержание, кое-какой ремонт этого домика. Он и сейчас там, в деревне, с ранней весны до первого снега.

Вот придет время, квартиру в городе продаст и сахару накупит целый склад. Сам в своем домике хороший самогон только для личного потребления будет гнать. И так вот тихо, на природе, загнется.

Тут Ирина спросила, помню ли я врача Кудянова. Как же его не помнить, если он мне геморрой классно вырезал! Хирург сильно пил. После выхода на пенсию разъехался с женой. Поселился в деревне. Жил в доме один. Недавно соседи нашли его труп. Три дня лежал в пустом доме. Умер, очевидно, мгновенно, от апоплексического удара.

«Я, - продолжила жена, - даже не пыталась в чем-то клиента переубедить. Бесполезно. Он же, наверное, желая продолжить беседу, сообщил, что мораль ему читать не нужно, хотя я и не собиралась. Но он «полез в бутылку», «оборзев» от моего молчания. Сказал, что удовлетворен моим разумным молчанием. Сделка-то обоюдно выгодная. И он денег заработает, и я. Но он сможет так поступить с матерью, потому что я так поступлю, то есть пойду на сделку, законно ее оформлю. Я вспылила, а зря. Бывший преподаватель рассмеялся, сказал, что на первый раз как бы прощает мне. А ведь мог бы пойти в другую фирму, их в Чебоксарах сотни, времена наступают тяжелые, спекуляция квартирами дает все меньше дохода, и т.д. и т.п. Там его с радостью примут, все будет «тип-топ». Но он остается. Какая разница, кто обслужит его порочные начинания!»

«Вот туда и идите, - сказала жена ботанику. - Но поступила я так не оттого, что не стала бы обслуживать этого продавца. А из-за его пьяной наглости. И еще оттого, что у меня сейчас еще несколько сделок на подходе. Могла себе позволить послать пьянчугу. Не было бы работы, как миленькая бы заключила с мужиком договор. Ни на какую старушку бы не посмотрела. Да и все остальные сделки, которые сейчас «на подходе» - не лучше. За каждой – не менее безобразная людская история».

«Вот ты, - спросила меня Ирина, - не разрешишь мне довести их до ума? Из нравственных соображений потребуешь, чтобы я этим не занималась?» Немного помолчав, я вставил мысль о том, что, если подумать, все эти квартирные сделки ничуть не лучше проституции. Может, и хуже. Но, если честно, требовать все это прекратить не стал бы.

«И правильно, - продолжила жена. - На что бы мы сейчас кредит за дом выплачивали? Ты вот сидишь себе, почитываешь, пописываешь, а деньги-то кто будет зарабатывать? Так что пиши, не пиши, а возможность самовыражения (тоже, кстати, страсть не менее сильная, чем азарт или алкоголизм) у меня имеется за счет нереагирования на беды других. И за счет этих бед».

Тут уж я напомнил дорогой супруге, что «сто лет» мне этот дом был не нужен. Пописывать и почитывать я бы мог и в нашей прежней квартире. Это она «достала» меня претензиями, что жить в квартире на втором этаже, окнами не на солнечную сторону, она уже больше не может. Мне, собственно, все равно, где жить. Лишь бы на отдельной жилплощади, не в общаге. Хотелось бы иметь возможность подольше не видеть людей. Устал я от них. На что получил ответ, будто бы очень я похож на этого «разумного», все просчитавшего алкоголика. Он кайфует в одиночестве, тем же занимаюсь и я. А уж от чего мы «тащимся», разница небольшая.

Вынужден был согласиться – в чтении и записках проку мало. Прежде всего мне интересно и приятно. Мысли о том, что мои занятия принесут людям хоть какую-то пользу или (смешно-то как!) хоть чуть-чуть кого-то исправят, сделают лучше, мне не присущи. Просто смешны. Досужие записи, вероятно, людей только портят. Может, алкаш более честен, чем я. Пусть он пьет хорошую водку. Все равно здоровье разрушает. Даже добровольно намерен прекратить земное существование, ввиду честно признанной его бессмысленности.

Я же, получив удовольствие от своего способа жизни, еще и здоровью ущерба не наношу. То есть живу себе неплохо, о смерти не помышляя. Не делаю никаких серьезных выводов из разглагольствований  о бессмысленности существования. Тем более не предпринимаю никаких реальных действий к ее досрочному прекращению. А зачем я живу, думаю, сочиняю? Дети выросли уже и обалдуи. С женой не любовь, а привычка. Кто есть люди, в общих чертах ясно. Не вдохновляет. Просто кайф от того, что в основном здоровое, не старое тело пока еще без сбоев отправляет основные физиологические функции, а мозг, при отсутствии физиологических хворей, вырабатывает отвлеченные умозаключения по поводу вещей, которые в принципе непостижимы.

Все же попытался «зацепиться». Не оттого, мол, не стал бы я возражать против «нехороших» сделок (а есть ли «хорошие»?), которые сейчас совершаются и которые не состоялись, что комфорта для себя желаю. Оттого же, что в этом жена хоть как-то реализовывается. «Помнишь, -  спросил я Ирину, - как в первые годы, когда ты занялась квартирными менами, ты водила домой спившихся женщин, вытаскивала их беспризорных детей с улиц, устраивала и тех, и других в какие-то приюты, отстойники, центры реабилитации? А как устроила брошенных пацанов при матери-алкоголичке, через соответствующие организации, к американским опекунам? Пацаны до сих пор из Америки письма шлют. Сколько же ты со всеми этими отбросами возилась!»



Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment