?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

В 69-м впервые (средь Чиполлин и Незнаек) прочел «Бахчисарайский фонтан». Показалось – стихи о неведомом евнухе. Какая-то Зарема. Какая-то Мария. Позже открылось: Зарема из Грузии, любимая жена кровавого Гирея. Христианка. Мир ее -  мир неистовой страсти. Нужен живой, властный мужик: «На мне горят его лобзанья» - чем не жаркая эротика. Мария – христианка. Но другая – девушка, выкраденная из Польши (!),  метафизична до бесчувствия: «Что делать ей в пустыне мира?» Каково для бледной польки? Страстному Гирею нравилась не Мария. В женском облике усталому вояке явилась эта самая «пустыня мира». Потом Гирей воевал. Сеча. Поднимет сабельку – и замрет с безумным взором. В Бахчисарай Пушкин явился больным. Я явился в Бахчисарай толстым белобрысым мальчиком. В память четко врезались цветные подушки, на которых отдыхали в беседке после Дивана хан с приближенными. Посреди беседки – мраморный фонтанчик. Журчит себе тихо.

Мама сказала: «Вот он – Бахчисарайский фонтан. А рядом – памятник Пушкину». Фонтанчик с чешуйками-раковинками и змеей внизу запомнился. Всегда свежие розы. Ленивые, не частые капли хрустальной влаги. Бахчисарай был после Царского села и Павловска. Из-за крутой змейки мастера Омэра затеялся с чтением поэмы. Тогда и жалко стало всех евнухов.

К Бахчисараю мчались трое: я, В., Н. Хищный оскал гор исчезал. Овалы, чрезвычайная ласка успокаивающегося черного моря. В «Бахчисарайском фонтане» поэт употребляет слово «томный». Томными были горы. В огромной ленивой расщелине - дворец. Не монументален. Не пышен. Итог безграничной жестокости крымских ханов. Правило – улетающая нежность, истаивающая хрупкость дворцов всегдашний итог южной кровожадности. Северные замки оттого тяжелы, что хозяева их были свирепы не по сути, а по обязанности. Крымские ханы были кровавы в самой своей страстной сущности – и дома их были почти бесплотны и не обязательно стройны. Дворец другого мира. Невесомые балкончики. Асимметричные окна. Нечастая роспись. Крыши – рыжие, будто не черепица, а кто-то густо накрошил желто-коричневые опавшие листья чинары. Из черепичного мусора рвутся в синее небо иглы минаретов.

Петр Вяземский – много лет в Венеции. Пушкин тоже хотел, но потянуло в Оренбург, в Уральск. Пугачевщина томила – юдоль русской воли. И как же тянул Бахчисарай – противоположность русской воли и набега («Князь Игорь»), многовековый колодец горьких русских бед. Как поэту было не увидеть венец кровавых набегов – ущербный итог русских, грузинских, польских, украинских слез.

Православие – замкнутый мир пышной византийщины, встроенной в космос русских степей. Бахчисарай – вторая половина скорлупы, из которой рвалась и замирала от недоумения в «пустыне мира» душа человека, породившего русскую интеллигенцию.

Портал Алевиза (что делал этот итальянец в истончающемся мире неземной ханской жестокости?). А что здесь делал Пушкин? Сельсебиль. Загадочная Диляра Бикеч. Товар, товарищ, пай, чемодан, сундук, торба, карман, штаны, шапка, ямщик, телега и даже слово «книга» - все от татар да от татарок.

И – пошло. Чемлек у Воронцова, Абрек – кличка жеребца у Высоцкого в «Служили два товарища». Сам я – глазки маленькие, скулы широкие – чистый Абрек. Гарем. Женские шаровары. Зурна. В прошлые годы экскурсоводами работали ярые молодые татарки. Сейчас усталые русские женщины. Снимаю на видео портрет Гаспринского, бормочу: «За сотрудничество с фашистами часть крымско-татарского народа советской властью была выселена в глубь России». Старая смотрительница шумно вскакивает со стула, громко говорит: «Ну, вот, хоть кто-то за много дней сказал правду!» Да, пожалуйста. Мне – не жалко. Мазарлык, белые надгробья в легкой тени неосязаемых ветвей. В музее живописи – Екатерина II, ее походное платье, огромный портрет Рокотова. После Бахчисарая – почти бегом, к скальному мужскому монастырю. Успение. Хромаю на больную ногу. Но впереди Чуфут-Кале – иудейская крепость. Как могу уехать из Бахчисарая, не побывав возле дома таинственного и одинокого Фирковича, последнего караима. А ведь еще и гробница дочери Тохтамыша. На краю грандиозного обрыва – подземные залы. Мужик исполняет на гитаре средневековые пьесы. Денег мужику не даю – выбираюсь на край. Еле виден противоположный обрыв – гомерических размеров щель в земле. Каньон убегает в невидимую даль. Все тонет в золотой солнечной дымке. По дну, далеко-далеко внизу, вьется ниточка белой дороги.

Tags:

Latest Month

Tags

Comments

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner