i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Categories:

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 24)

Достоевский. Будто бы христианский писатель. Вроде однозначно на стороне князя Мышкина и Алеши Карамазова. Но не оставляет ощущение, что истинные симпатии на стороне Ивана Карамазова, Родиона Раскольникова, Ставрогина.

Раскольников тип странный. Развеселил Свидригайлова рассуждениями, что нехорошо подсматривать и подслушивать. Тот ему резонно отвечает, что нет здесь логики – старушек топором можно «лущить», а подслушивать нехорошо. «Теория» Раскольникова, выстроенная из вопроса: «Тварь я дрожащая или право имею?» - оказалась меньше самого Родиона. Она даже не одолела в нем инерции порядочности.



В разговоре с братом Алешей Иван и вовсе откровенен. Заявляет, что даже если во всем буквально разуверится, постигнет весь ужас жизни, все равно будет продолжать жить. Уж если припал к этому «кубку», то выпьет его весь.

Того же Ставрогина инстинкт порядочного человека оберегает от полного отождествления с Верховенским и его компанией. Дело не в положительном, привычном содержании этой «порядочности».

Нормы осмысленного гуманизма не применимы ни к отрицательным, ни к положительным героям Федора Михайловича. Можно ли считать гуманным Алешу Карамазова в привычном, европейском понимании? Видимо, нет. Ведь доброта эта – странная. Не стеснялся жить за чужой счет. Вообще не задавался вопросом о происхождении, пусть даже минимальных, материальных ресурсов, позволяющих существовать. В то же время способный с себя все отдать, ничего для себя не пожалеть.

Тут – вызов! Не столь прекрасна и значительна жизнь, если в важнейших для человека проявлениях она Алексею Карамазову неважна, неинтересна. А есть за ней, за внешней, жизнь иная, более значительная.

Есть ли доброта в таком поведении? Не есть ли это проявление в высшей степени пренебрежения к той жизни, к нормам ее, с почтением разделяемым большинством?

А князь Мышкин? Это ли «добрый» человек? Всю ночь, вместе с Рогожиным, проводит у трупа Настасьи Филипповны. Сидит, рассуждает с убийцей женщины, которую любил. Не жутко ли?

Некто Иван Петрович из «Униженных и оскорбленных» столь «добр», что любимую свою Наташу уступает какому-то вертопраху, да еще и способствует «передаче» любимой женщины в чужие руки. Добролюбов этим персонажем, его поступком был возмущен, а Михайловский вообще назвал деяние Ивана Петровича «гнусным».

Один (Алеша) столь отстранен, безразличен к реальной жизни и людям, что достигает здесь оскорбительной степени «блаженства». Другие (Мышкин, Иван Петрович), добродетель всепрощения доводят до полной жути и гнусности. Так лучше ли они рогожиных, свидригайловых, смердяковых, которые мерзости своей не скрывают и мерзки не извращенным, а естественным образом? То есть абсолютно адекватны реальной жизни, в ней растворены и не собираются делать никаких усилий, чтобы вырваться из этой мерзости.

«Положительные» и «блаженные» у Достоевского  ущербны оттого, что «выпадение» из обыденной, грешной жизни берут за принцип. Они одолевают эту обыденность и сам акт одоления превращают будто бы в жизнь, которая и есть единственно настоящая. Степень отвлеченности достигает немыслимых, абсурдных пределов. «Святость» пропадает. Является безобразие.

Гоголь рассказал о сути российского существования, «оторвав» нос у майора Ковалева. Достоевский извернулся «хлеще» - абсурд нашел в том, что нос у майора Ковалева на лице был «приделан» слишком крепко и хорошо.

Ставрогин будто бы отрицательный по всем меркам персонаж. Монстр. Не прямой, но косвенный убийца. Дуэлянт. Не идейный человек, а хитрый «попутчик»! Растлитель малолетних и садист. Субъект, несущий страдания. А писатель создает вокруг него ореол загадки, таинственности. Более того, утверждает, что сей персонаж взят им из самого сердца.

Что же Федор Михайлович извлек из глубины своего сердца? Монстра, наделенного жутким великолепием. Странность выявилась в том, что ужас предстал не просто симпатичным (этим уже после нас слабосильно развлекались западные подпевалы). Ужас явился великолепным.

Забитая Россия? Ничего себе «забитость»! В трагедии длится ее существование. Но не затухло, а продолжается из-за лихости, беспрерывного одоления в виде нахождения в ужасе великолепия и величия.

Запад нас не полюбит. Будет завидовать – им подобное не под силу. Латиносы могут это оценить, пожить, пусть и недолго, в анатомическом кабинете «доктора Гоголя» (Маркес «Сто лет одиночества»). Оттого и испытываем симпатии друг к другу. Запад так чувствовать не сможет никогда.

Невозможно преодолеть нашу бесконечную внутреннюю хмарь. Одолеете ли вы когда-нибудь Ставрогина? Вряд ли. Он и повесился сам. Исключительно по собственной воле. Из чувства безразличия к окружающему и окружающим, доведенного до бесчувственности, другими воспринимаемого как презрение. Такой человек и есть самый приспособленный путешественник по метафизическим просторам нашего ужаса. Захотел - и сам канул во тьму. Никакой школы выживания. Да Ставрогины и не будут никого учить выживать. Этому научить невозможно.

А если весь народ, как Ставрогин? Страшная война с фашистами. Один народ вместил в себе и миллионы безвольно сдавшихся, и толпы всяческих власовцев, сражавшихся порой не менее яростно, чем красные герои.

Достоевский: широк человек, ох, широк, я бы сузил. Это он про один человеческий тип. А с народом? Широк наш народ! Попробуй, сузь! Невозможно. Тонут в нем пришельцы. «Уходят» с концами.

Быковский Сотников – христианский ли был тип, как его показала Лариса Шепитько в «Восхождении»? Или иначе, сломался ли бы человек типа Ставрогина, попав в ситуацию, схожую с сотниковской. Мужество – только ли светлое чувство? Нет, конечно. Есть в нем и ярость, и бесконечная ненависть к врагу. Чья ненависть будет «круче» - русского или какого-нибудь европейца? Конечно, русского. Замешана на ином. И уж если «хлещет», то из таких темных пространств, что европейцу трудно представить.

Фашистская армия состояла из квалифицированного немецкого пролетариата, грамотного бюргера, вышколенного мелкого клерка и приказчика. Это была машина, скроенная по индустриальному образцу, созданному на основах картезианских, рациональных. Дисциплина труда в поле и на заводе – дисциплина в армии.

Советская же армия состояла в основном из крестьянства, которое, еще и ста лет не прошло, как пребывало в крепостном рабстве. Армия была скроена по фабричному образцу, который в России хоть как-то укрепился только лет за 30-40 до Великой Отечественной. Сталин в искусственном порядке создал. В плоть и кровь русского человека все это не вошло. Тут же украинцы, азиаты, кавказцы. Момент далекий от рационального начала.

Но немецкая (конечно же, шире, европейская) машина боевого духа, сконструированного на рационально-разумных началах, въехала в сумрачные дали «загадочной русской души». Ну и намертво там застряла.

Чехи, поляки, венгры и прочие спасенные русским солдатом народы впадают в мелочную мстительность, корежат памятники павшим солдатам. Нагло требуют покаяния. Прибалтийские карлики и вовсе сделали практику гадких провокаций и подлых укусов исторического «тела» России главным товаром на геополитическом рынке. Трещат об оккупации. За гроши позорят своих спасителей.

Стоило ли спасать пестрый европейский сор от нацистского огнемета? Пусть бы не миллионы поляков задушили в газовых камерах, а всех, весь народ – стариков, женщин, младенцев.

А мы бы (как шведы) бедной ресурсами Германии за хорошие деньги поставляли строительные материалы для возведения лагерей. Металл для больших печей. Уголек с нефтью, чтобы жарче горело, чтоб побольше мыла можно было наварить с человечьего жира, чтоб побольше тучного человечьего пепла трудолюбивый немецкий крестьянин мог рассыпать по полям. Могли бы договориться!

Дикая картина! Немыслимая! Но это с нашей, не западной точки зрения. На Западе все это осуществлялось, было в порядке вещей. Шведы Гитлеру – вольфрам для танковой брони. Чехи – сами эти танки и автомобили. Вольная Швейцарская конфедерация (кантоны, Альпы, Милки Вэй) аккуратно хранила гитлеровское золото, наплавленное из еврейских зубных коронок.

С этих торгашеско-рациональных позиций русский народ должен был бы сегодня предъявлять счета, давать «отпор», наказывать европейских шавок. А он безмолвствует. Ему наплевать. Наплевать, за редким исключением, не только на родные кости, рассыпанные в полях Европы. Забыты останки сотен тысяч тех, что гниют в новгородских и псковских болотах, сохнут в  ростовской степи.

Пространство тьмы русского духа (ставрогинская степь) – неведомо. Уж, конечно, не хорошо. Но всепоглощающе. Этим неодолимо. Полная глупость стыдиться его. Оно объемнее всяких оценок. Верх - низ. Мало - много. Хорошо - плохо. Свет - тьма. Неприложимо к тому, в чем пребывает русский дух. К тому, что есть он сам.

Биолог-экспериментатор заявил о разорванности русской истории. Он разумеет принцип историчности, исходя из рационального (цивилизация начищенных тротуаров). Здесь любая смена идеалов (революция) может считаться не просто обрывом.

Я говорю о непрерывности с другой точки зрения. Идеологии, учения могут меняться, уничтожаться, отбрасываться. И в Европе это обрыв. А у нас – смена декораций, за которыми бездонная тьма так и остается. Здесь нет поклепа на нашу культуру. Еще раз напомню, что аксиология здесь неприемлема.

Какой-то философ Ракитов, ельцинский советник, требовал уничтожить ядро русско-советского мироощущения. Какое ядро? Здесь – море (или бесконечное болото – как кому нравится). Тут не взрыв нужен, а осушение. Попробуй-ка осушить море! Федор Михайлович Достоевский не смог. А тут какой-то Ракитов!

У него некая госпожа Хохлакова любить готова (и в струпьях, и в язвах), но  тут же за это требует компенсации. Восхищение, благодарность и прочее.

Мышкин ночует с убийцей своей возлюбленной. Кириллов стреляется, вознамерившись повторить подвиг Христа. Ставрогин вешается от холодного презрения. Шатова убивают. Алеша любит всех и сразу, не замечая конкретной доброты, проявленной к нему со стороны других. Смердяков – он и есть Смердяков. Наш. Неповторимый.

И это – гениальный сборный портрет русского народа. Того самого, который переломил хребет нацизму, растворил его армию и его дух в том, что и сам постигнуть не в состоянии.



Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Заметки на ходу (часть 461)

    Наоборот – дождь, слякоть и хмурь. Внутри от этого – засечка: радость и благодать. Снова человек думает впустую – отчего так. Оттого трудна…

  • Заметки на ходу (часть 460)

    В Москве генералы долбят стены. А долбит кто? Наши, из Чувашии. Оклеивают обоями с позолотой. Ремонт каждой квартиры должен делаться с согласия ЖКХ.…

  • Заметки на ходу (часть 459)

    Так же и с властью. Она, власть, после жизни самой по себе, жуткая приятность. Но - все вранье в человеческой жизни. Изначально – смерть. Потом…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments