i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Category:

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 23)

Продолжение моей книги "Заметки на ходу".



Гоголь показал и в «Ревизоре», и в «Мертвых душах» реальный, не приукрашенный процесс «творения» нашей культуры, ее торопливого грабежа истин. Розанов оттого объявил Гоголю «войну», что оба деятеля были из одной «команды». И тот знал, и этот. Отсюда и неприязнь. Чаадаев терпеть не мог «Ревизора». Мол, Россию грязью облили.

Говорили, что в Гоголе нет внутреннего содержания. Одна «художественность». Дмитрий Мережковский заявлял, что Гоголь всю жизнь боролся с чертом. Василий Розанов глянул глубже. Художественность Гоголя, его особая, гениальная работа со словом есть сатанический формализм.

По Розанову во всем был виноват Гуттенберг. Из писательства он сделал средство достижения славы и удовлетворения геростратовских настроений. Так же можно сказать о гегелевской философии, смутившей человечество вполне пригодной к массовому употреблению машиной диалектического метода как познания. А французский или немецкий язык можно обвинить в том, что они явились главным средством: не только быстро понять, что пишут там, на Западе, в иной цивилизации, но и обрести иллюзию того, что мы в России и есть, собственно, Запад.

А Гоголь первым, еще до того, как искус формализма и вызванных им химер коснулся русской культуры (и, вероятно, первым в мире), слово (символ, знак) сделал самоценным. Как написано, как звучит, как выглядит даже, как произносится, но в отдалении от смысла. Гоголь рвет на две части. Слово и то, что стоит за ним. Он буквально творит «черную магию слова». Он, будто гениальное дитя, творит нечто, а потом хлопает глазами, не понимая того, что сотворено. Но это – «будто бы». Гоголь все прекрасно понимал (а вещи, которые понять-то нельзя, чувствовал). Зло, смело играл с символами, знаками. Творил их и тут же оживлял. Чего только стоит самостоятельная жизнь носа майора Ковалева. Шинель Акакия Акакиевича и т.д.

Чуть позже был Ганс Христиан Андерсен, в сказочной форме придававший жизнь предметам неодушевленным. Процесс болезненный, и даже за  сказочными превращениями субъектов христиановских сказок ощущается нечто совсем не сказочное, а трагическое. Но это было не так сильно, как у Гоголя. Николай Васильевич, конечно, «смягчает» удар фольклора. Но фольклор ему нужен как удобная форма для смеха. «Народный юмор» и так «страшноватенький» сам по себе. Гоголь же «сквозь» него и «через» него хохочет. Вот так: разъял ценное, что есть в человеке:  единение слова как знака и его смысла, показал, что эта «рубка» и есть, собственно, знаменитый способ постижения на Руси истины. Рубка, разъятие и есть правда («резать правду-матку»). И при этом хохочет.

Достоевский, оттолкнувшийся и пошедший дальше от Гоголя, но и «из него», в «Дневнике» о своем предшественнике сообщает не как о человеке, а как о маске (не щадит, «рубит», как тот «отрубил» майору Ковалеву нос). Явилась «смеющаяся маска Гоголя». Смех этот обладал страшным могуществом. Такое могущество (не смеха, а через смех) еще не выражалось нигде в мире, ни в одной литературе.

Не смешной смех. Страшный. Знаки, элементы, системы понятий, что так любят на Западе, что и есть «душа» их цивилизации, Гоголь отсек, отбросил на более легковесный уровень. Будто крышку над темным подпольем. Здесь и закончились разговоры о подражательности русской культуры. О склонности к заимствованию уже готовых форм, за неимением своих (по мысли Шпенглера).

Не культура русская вторична. Это все, что на Западе создано для русской культуры, оказалось сподручным. Случайно подвернувшимся под руку, так как ситуация оказалась экстремальной (а в России она всегда экстремальна). Ибо у нас не просто подполье. У нас она – незаживающая рана. Сломал в лесу ногу, так не до изысков. Сгодится любая палка, оказавшаяся под рукой, любая тряпка, чтобы перетянуть рану. Рана эта у России всегда. И она – главная. А то, что «хватали и будут хватать» все, что в лесу западной цивилизации под руку подвернется, так это – естественное, вторичное.

Гоголь распахнул подполье, отшвырнул витиеватые сплетения умствований, показал, что и есть главное – подполье. Постигать душой истину и легко, и страшно. Вот она, рядом! Отбрось только «крышку» того, что на Западе главным считается. И вот она – истина, она же – темное, бездонное подполье.

Белинский ценил Гоголя за «социальность». Не в отражении пороков была его социальность. «Русские читатели», вслед за Белинским, ошиблись, «Мертвые души» приняли за социальную сатиру. Мол, все мы тут, из образованных, «ходячие мертвецы». А виноват царь, проклятая русская жизнь и т.д.

Но «социальность» Гоголя была в ином – в разоблачении того, в чем суть русской культуры. Под леденящий кровь хохот автор «Ревизора» «задрал подол» матушки России, да и явил миру бездонное лоно нашего кондового подполья. Акт этот был произведен сколь резко, столь и преждевременно. Новикова с Радищевым запретили. Если бы их слово было широко воспринято, то не одолеть бы русским Наполеона.

У Гоголя было не слово. У него был акт посредством слова, отодранного от тела действительности, словно изящная медная табличка от стены дома. Да, Гоголь владелец, творец этой «чеканной таблички», гениальный живописец внешних форм. Только формы он выписывает не сами по себе, а так, что их внешний блеск бросает разоблачительный свет в бездонное подполье.

Платон в диалоге «Пир» утверждает, что для людей, способных заглянуть за грань обыденной реальности, необходим специфический инструмент – некоторая доля метафизического безумия. Творец должен быть в определенной степени сумасшедшим.

И этим извращенным даром в полной мере обладал автор «Мертвых душ». Он не просто оторвал нос у майора и заставил нос жить. Он разъединил реальную жизнь и представление о ней, созданное под взглядом не совсем здорового человека. Реальная жизнь в России характеризуется особой социальной пошлостью, свинцовой рутиной. Писатель же отделил от нее, посредством своего особого, меланхолического взгляда, пошлость в ее антологическом смысле. Безумие тоски было вскрыто. Вскрыто в теле России. И что по сравнению с ней блестящие достижения так называемой западной цивилизации!

«Веселый» вроде бы «рассказец»: «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Но, как точно подметил Василий Васильевич Розанов, сквозь этот рассказец глянули «меланхолические» глаза. Они странно, тускло уставились на мир.

Здесь я сказал Ирке, что, сколько бы я ни вспоминал эту розановскую мысль, меня всегда охватывает чувство подкрадывающегося ужаса. Будто реально вижу из-под веселого, пестрого вороха нарядных тканей тусклые глаза неведомого чудовища.

Вию открыли веки. Хома глянул в глаза исчадия ада. Умер, не стерпев ужаса. А из-под «веселого рассказца» они так и глядят, виевы глаза, а мы – внутри шока. Умираем от ужаса, да все никак умереть не можем.

Тут я почувствовал, что Ирке надоели мои мрачные разглагольствования, хотя к нелюдимости моего характера она приспособилась. Она даже находила в моей нелюдимости пользу – лишний раз (да почти никогда!) я не цепляюсь к ней по поводу невыполненной домашней работы. К примеру, в последние годы Ирина вообще перестала гладить выстиранное белье. Загрузка в машину-автомат. Изъятие почти сухим. Развеска. Потом – сразу на постель. Полотенце на стену. Я беру не глаженую рубашку и надеваю. Разглаживается на теле. А еще, уж если очень надо, отглаживаю только воротник и переднюю часть.

Гоголь – я, нелюдимый – жена -  ее вольности – отсутствие супружеских претензий – тридцатилетний, нерушимый семейный союз. То есть ощутимая польза.

Вслух, чтобы взбодрить Иркин интерес, сказал: «Польза Гоголя для России странным образом выразилась в нашей совместной жизни в течение нескольких десятилетий».

Тут моя супруга потребовала объяснений, мол, что это я говорю загадками, совсем ее за дуру считаю. Пришлось обозначить схему, возникшую в сознании. На что мне было замечено,  чтобы поганый свой характер не валил на Гоголя. А уж если у него и открывали веки, как у Вия, то у меня у самого веки потяжелее будут. А уж выражение глаз, особенно когда меня будят с утра после крупной пьянки, еще и пострашнее. В сочетании с особо тяжелым запахом, исходящим от меня, эффект смертелен для десяти философов. Она же жива лишь оттого, что и не живет вовсе. Молодость загублена. «Панычка помэрла». Воскресения редки, будто у провидения в отдельные ночи.

Впрочем, все это Ирина произнесла весело. И я, обрадованный (очень рад, пусть и редко, наблюдать жену в таком мрачноватом веселье), решил с Гоголем закончить в ускоренном темпе.

«В России, - вещал я, - сильнее, чем в других странах, иллюзии и выдумки творят (чаще корежат окружающую действительность). С гораздо большей силой, чем где-либо еще.

Вот китайцы привыкли к кропотливому, долгому, скучному труду. Они единственно чем облегчают его, так это тотальной «муравьиностью». А у нас – нет. Скучно нашему человеку. Что, много ли написал Гоголь? «Ревизор», «Мертвые души», «Вечера», «Рассказы о Невском проспекте». Не сравнить с многотомьем Стивенсона, Золя или Диккенса. А каков эффект! Коротко и зло!

Мы здорово выкручиваемся из нестандартных ситуаций. Русский дух в нехорошей, прямо скажем, смертельной ситуации пребывает. Выход некрасивый, тяжелый. Так и было у Гоголя. Зато как быстро! Мощно! Покривлялся Хлестаков, проскакал в пролетке Чичиков – и вот уже тусклый взгляд особых гоголевских глаз отразил темный лик мира с ошеломляющей силой.

Беда России, что на жизнь ее, на жизнь государства и обывателей случайно упал тусклый взгляд платоновского ненормального. И вот вам искаженный образ. И вот вам вся Россия в этот образ поверила. Россия стала больна гоголевщиной! А как не заболеть, если Гоголь тусклыми глазами глянул из самой глубины ямы, что зовется смертью. Вскрылось: все конечно. И Россия. И народ ее.

Не случайно так возбудился по поводу Гоголя Розанов. Он-то боялся смерти. Выдумки Гоголя не оказали бы на нашу жизнь столь сильного влияния, если бы их вовремя «распознали». Но писатель не понял сам себя. Он лишь с хохотом безумца распахнул то, что и понято быть никогда не может, что хранится в «теле» России. Не поняло его большинство читателей. А ведь это и есть самое печальное в нашей культуре. У Гоголя Тарас Бульба, погибая, спрашивает у сына Андрея, помогли ли ему его ляхи. Так помогут ли нам иноземцы?

Интересно, что Пушкин, прочтя первое «философическое письмо» Чаадаева, успел дать ему развернутый ответ. А вот после «Ревизора» (тоже будто бы сатира на русскую жизнь) отвечать не стал. Лишь вздохнул: «Боже! Как грустна наша Россия». Понял, что к чему. Достоевский в подполье, из которого уставились «тусклые и странные глаза», поселил странного типа, который оттуда же стал рассылать «записки».

Случайности, что в жизни отдельного человека, что в жизни целого народа, имеют, как правило, трагические последствия. Лишь удары судьбы что-то проясняют в душах и умах людей. Не проповеди и книжки, а знаменитый «жареный петух» беспощадным клевком пробивает тонкую скорлупу самообманов. Человек, народ, все человечество изощренно обманывают сами себя относительно некоторого благополучия, хотя бы «ревности» своего краткого присутствия в окружающей действительности. Беспощадные удары судьбы обозначают маловразумительным словом «случайность». Что может быть лицемернее словесных ужимок! Ведь догадывались, что все очень печально. И вот случились фальшивые вопли: «Ой! А мы и не знали?»

Россия такая страна, в которой «жареный петух», собственно, и живет. Здесь его родина, как Лапландия родина деда Мороза. Никаких случайностей нет. Здесь все одна всемирная нескладуха. Она сама – страна «случайная». Трагедия ее истории – растянутый на века случай.

Истинный творец призван всматриваться в ужас существования, в мерзость и обреченность жизни. Быть «телом» этой тоски, а не приукрашивать и не обманывать большинство рассказами про временность трагедии.

Миссию эту жестко, без сантиментов выполнил Гоголь. Собственной жизнью показал, чем истинный художник должен заниматься. Попытался из этой предназначенности вырваться (второй том «Мертвых душ»), ничего из этого не получилось. Россия, как космическая «черная дыра», обладает чудовищной гравитацией. Попав в ее поле, вырваться уже невозможно.







Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Между прочим

    Непростые переговоры в Алатырском районном отделении партии.

  • Между прочим

    Алатырь. Встреча с Викторией Сергеевной Владимировой - педагогом-логопедом, известным не только в Алатырском районе, но и в России, и за границей.

  • Между прочим

    Встреча в Кирском лесничестве Алатырского района с Александром Ивановичем Мартыновым.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments