i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Мысли

Cнова я выкладываю отрывок из своей книги "Заметки на ходу". 


 
Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне

Посвящается маме и отцу
МЫСЛИ

Западный человек жадно отдается чувству обладания. Умножение этого чувства считает делом богоугодным. Русский же изощреннее – и мог бы впасть в сладость обладания, и даже убить ради этого, но обретенное дома держит под спудом. Могу, да не буду! Смысл обладания – отложение по необъяснимой прихоти. Савва Морозов: Баумана прятал, он у него в бильярдной ночевал, да на революцию деньги давал. Лошадей из ведер шампанским поил.

На революцию деньги давали не только Морозовы. Импрессионисты тоже революционеры. Только не в области социальных отношений, а в живописи. Кто на них деньги давал? Русские капиталисты.

Письма Перова к Павлу Третьякову. И была бы «Тройка», если бы не помощь русского миллионщика?

Может ли революция в обществе свершиться, не будучи подготовленной революцией в искусстве? Речь не о прямом взаимодействии. Скачки в истории и в искусстве таковы, что сама эта сложность есть беспрерывная революция.

Возник конгломерат нескольких десятков транснациональных корпораций, и они, собственно, правят миром. С этим разрушительным «союзом» не в силах был тягаться СССР. Те же Соединенные Штаты давно сдались на его милость. Штаб-квартиру «союз» держит пока в Нью-Йорке, что отнюдь не свидетельствует об идентичности североамериканского государства и союза ТНК. Завтра финансовые кочевники покинут стойбище ради новых тучных полей.

Но, выходит, и молодой, агрессивный российский капитализм «рухнул» в 1917 году, не выдержав напора английского промышленного, французского банковского, немецкого юнкерского капитализма? Вряд ли.

Зиновьевская идея о сверхобществе. Воплощение свое сверхобщество нашло в так называемом «брежневском застое». Не было застоя, а была реально работавшая модель общественного устройства, в котором корыстная возня независимых «ветвей власти» гасилась покровительством сверхвласти – партийно-идеологической надстройки, которая и «купировала» всю мерзость так называемой «демократии». Абсолютно тоталитарная власть транснационального капитала (штыки и телевизор) есть испохабленная Западом модель сверхобщества, украденная в России. Российское сверхобщество вытянуло крестьянскую страну к высочайшим достижениям в культуре и науке.

Собственно, и царская Россия являла собой слияние полуфеодального сельского хозяйства, буйных поползновений раннего капитализма и стоящего над всем этим освященного православной церковью монарха. Самодержавие «уплотняло» под собой не только многочисленные хозяйственные уклады, сословия, но и народы с их подчас совершенно разными культурами (или с отсутствием всякой культуры). И ведь умудрялись жить.

Достоевский, с его уникальной идеологией русской буржуазности. С такой широтой русского мира ни в какие тесные рамки западного капитализма не влезешь. Отсюда мировая (первая) война, прервавшая унылую цепь корыстной грызни англий и франций, америк и испаний, германий и италий. Так бы и грызлись они, по-родственному, из-за туземных земель. Вот только проблема была одна  - Россия. Совершенно иной формат бытия, соблазн иного пути.

Горький. «Дело Артамоновых». Не похоже на то, что узнаем мы об «их» капитализме из Бальзака и Диккенса. Фома Гордеев незримо связан, с одной стороны, с Базаровым, а с другой, с Иудушкой Головлевым. И у Тургенева, и у Салтыкова-Щедрина герои безоглядные, по-славянски одержимы. Один страстно чахнет от изыскательской страсти, другой - от удивительной, поэтической мощи. Базаровы и головлевы, через артамоновых, вывели на гордеевых. И все они меры не знают. Знал ли меру Рогожин, беснующийся при своих-то деньгах?

Бальзак: рациональная, холодная связь – исполнение желания, сокращение кожи. Дашь на дашь – с судьбой. У Бергмана в «Седьмой печати» точные расчеты с судьбой хорошо показаны. Игры рыцаря со смертью. Они там в шахматы играют. И Фауст с Мефистофелем о чем-то договариваются. И вроде как Фауст про «древо жизни, которое пышно зеленеет» рассуждать начал. Ну, думаешь, сейчас начнет куролесить во все тяжкие, словно купец Калашников. Ан, нет. Перестав вести расчеты (как ученый) с природой, он принялся за расчеты с судьбой.

Первая мировая проблем не решила. Россия «поднырнула» под марксизм, да и пошла «гулять» по новой. Были в советском обществе и суды, и Верховный Совет, и правительство. Но над всем этим реяла и подчиняла себе высшая власть.

Западу пришлось «подтягиваться». Сверхидея -  превосходство белой расы (Америка), частное издание этого – фашизм (Италия, Германия) как сверхначало над всем демократическим «цирком». Энтузиазм, темная мистика («Братья Лаутензак»), эксцентричная мифология (Розенберг). Миллионы восторженных западных обывателей, нахлебавшихся этой отравы. Вторая мировая война. Горькое похмелье Запада. Их «сверхобщество» развалилось после столкновения с советским устройством.

Россия впитала, вплела в собственную ткань сотни живых нитей – народов Севера, Юга, Азии, Сибири и Тихоокеанского побережья. Русские пушки таскали монгольские лошадки. Попробуй-ка, перебей эту тягу бредовыми теориями вселенского Веля! Бунин догадывался об этом, Рахманинов, генерал Деникин. И Ильин, Бердяев и Питирим Сорокин.

Россия и после второго всемирного столкновения выжила. Построенный западным человеком за ХХ столетие социокультурный дом неизбежно рухнет. Его падение сметет договорную демократию, договорной капитализм вкупе с частной собственностью и договорное общество свободных людей. Сила станет правом. Разглагольствования о правах и свободах будут лишь фиговым листком, прикрывающим голое насилие. Вместо христианства – смесь чудовищных небылиц и глупостей, магия, суеверия на уровне инстинктов. Не мышление, а информация. Не информация даже, а ее поиск как самодостаточный процесс. Дело сладостное, сродни мастурбации. Да и вибратор роскошный – персональный компьютер, обильно смазанный вазелином Интернета.

Западные деляги ничего не поняли, навалились на Россию с новыми сверхзатеями, ничем не лучше фашизма. У них, будто бы, власть. Ей-богу, розенбергско-геббельсовские грезы были куда романтичнее. А наши-то «глобалисты» - со своим «Газпромом» да в «калашный» ряд! Мол, и мы «при делах». И у нас свое кое-что «транснациональное» имеется. Наивные. Пропасть между мольеровским Скупым и гоголевским Плюшкиным непреодолима. Драйзеровский финансист вроде и родня кнуровым и вожеватовым, да не совсем. На каждого Кнурова у нас Паратов найдется. А найди-ка такого Паратова в каком-нибудь Амстердаме!

В России присутствует нечто, во всякое время делающее феодализмы, капитализмы, социализмы не главным, второстепенным. Это нечто (иногда слабее, иногда отчетливее) высвечивает некоторую надуманность, вторичность социологических схем. По вершинам шумит, а внизу тихо.

У наших западных соседей на полном серьезе что прибыльно, то и «Богу угодно». Нам в эту схему не влезть. Она окончательно добьет планету. Кровушка грядет обильная. Наступит новое Средневековье, еще ужаснее прежнего. Тарковский – «Ностальгия». Долоховы, германы, печерины уже не то, что «Игрок» Достоевского.

Сказал, что трудно представить Федора Михайловича, записывающегося на граммофонную пластинку или снимающегося на киноаппарат. А вот Лев Николаевич и граммофон слушал, и в кино снимался. Достоевского же недолюбливал. Он-то был «зеркалом русской революции». Достоевский – «зеркало русского капитализма». Он, конечно, граммофон не слушал. Но к нему, как к диковинному музыкальному аппарату, жадно припали нынешние выразители чаяний современных деляг и мытарей международного масштаба. Чуют, вроде как их голосом говорит. А говорит он об их смерти.

Раньше считал: в диалоге Раскольникова и Свидригайлова Раскольников как бы хороший, а Свидригайлов – похуже. Нынче думаю – стоят друг друга. Раскольников-то еще и «покруче» будет. Разве сравнится старомодное сладострастие Свидригайлова с холодным ужасом беды, которая разразится еще только, но уже вся, как будущее дерево в зерне, - в Раскольникове!

Христос изгонял торгующих из храма. Есть ад. Есть небеса. Между ними промежуточная станция короткого земного существования. Господь – начальник железной дороги. Христос – его воплощение, как бы начальник станции. Отвечает за стрелки. Для каждого земного паровоза – свой путь, в ад, в рай. И паровоз – не главный, главный – стрелочник. Схема хоть как-то разнообразит тусклое человеческое существование.

А тут – в храме, торгуют. И лица – как у менял на голландских полотнах. Ад уже здесь, и никаких тебе интерпретаций.

У Лагерквиста – на лифте, в ад. А там – ничего особенного. То же, что и на земле, - страшно.

Отчего возникла «Легенда о великом инквизиторе»? Оттого, что Достоевский был «христианин» особый. Будь церковное начальство поумнее, то от церкви не Толстого отлучило бы, а Достоевского. «Холодная вода эгоистического расчета», враз остудившая религиозный экстаз средневекового еще замеса. У Достоевского страшнее - миру быть или мне чего копить? Чуть-чуть «развернул плечи» российский капитализм, да уже все в нашей российской дворянско-поповской лавочке и поколотил. Тут не один вишневый сад порублен, тут море вишневых садов под корень было сведено. «А я, чумазый, я все могу, все могу…»

Лепили, лепили, замазывали свистящие холодом щели, а Федор Михайлович всю правду сказал. Не в князе Тьмы дело. Все эти деления на добро и зло как раз и есть великий самообман западного человека. Нет этих плюсов. Страшен князь Пустоты. Он хозяин вечно оплывающего Нечто (как у Тарковского в «Солярисе»), самодостаточного, самоконтролирующегося, поддерживающего слабеющие ветви. На край пустыни вышло человечество, ублажая себя интеллектуальными и техническими игрушками.

Достоевский в игры не играл. Вот вам Раскольников, вот Иван Карамазов (тот, что про князя Пустоты понял), вот «Бесы», все, полным составом, вошедшие на мертвую землю серого пространства. Хотели -  получите! Нет Бога, Дьявола, есть пустота, растворяющая все. Достоевский подвел итог человеческого существования в тот самый момент, когда все думали только о перспективах, но не о печальной кончине.

Знал ли Толстой об этом ужасе пустоты, которой западный человек распахнул все ворота, и она, как Сахара, стала пожирать саванну? Знал. Резанул беспощадно по мозгам: «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерова соната». Пустая смерть, надвигающаяся на человечество. Живое неизбежно угаснет на остывающей планете, монотонно вращающейся вокруг звезды под названием Солнце. Звезд этих в великой пустоте так же много, как самой пустоты.

Были и в Европе титаны, спокойно глянувшие правде в глаза. Ироничный, четкий, как часы, Кант о грядущей пропасти написал в «Критике чистого разума». Видели бездну, милые? Имейте мужество кануть в ней с достоинством, не цепляясь слабыми пальчиками мудрствований за край пропасти. Оттого и жил одиноко. Детей не имел. Бергман, в полном одиночестве, на своем шведском острове так вот достойно и умер.

Фихте дал слабину, пожалел человека. Придумал красивое, огромно-золотое, «абсолютное Я», вставил его в бездонную дыру, в которую Кант своими антиномиями вставил крепкую раму. Да жуткую эту пустоту уже не законопатишь.

Гегель «врачевал» человечество индивидуально. Это как висельнику перед казнью дают чистую одежду, хорошо кормят, стригут и бреют. «Абсолютной идеей» вкусно накормил, «абсолютным разумом» приодел, переходом количественных изменений в качественные побрил. Знал о бездне, но, спокойный и ироничный, как тюремный сторож, деловито хлопотал над дремучей макушкой обреченного человечества.

А потом пошла истерика – Шопенгауэр, Ницше, какой-то кладбищенский сторож, в шляпе и с тусклым фонарем по фамилии Шпенглер. Похоронные музыкальные номера Вагнера и Бетховена (сменившие картезианские наигрыши Вивальди, Моцарта и Гайдна) иссякли в нервных звуках Шенбергов и Стравинских. Навсегда угасли взрывавшие органные трубы неземной силы музыкальные вопли Иоганна Себастьяна Баха, буквально «прорычавшего» человечеству о бездне.

У Льва Николаевича, как у Баха (в токкате и фуге ре минор), есть незабываемый «кусок текста», которым русский писатель буквально «проревел» тем, кто умел читать. Андрей Болконский, смертельно раненый, небо Аустерлица над ним. Это небо, эта пустота явлена Достоевским в оловянных взорах завсегдатаев казино и молодчиков, шибающих топорами по темечкам престарелых дам. Обжег человеческое сознание нелепой смертью «маленькой княгини», но потом-то вставил мощную, какую только мог найти на земле опору -  могучий весенний дуб, будто бы уже умерший, но потом оживший. И явил-таки еще одну опору – любовь к юной Наташе Ростовой. Остальное – вариации. «Анна Каренина». Но ужас брал свое. Любовь не только сильнее смерти, она сама может обернуться смертью.

Есть ли у Достоевского хоть один пример любви, столь же чистой, как в сердце Наташи Ростовой? Рогожин, Настасья Филипповна, Соня Мармеладова? Это все любовный «надрыв». Только лишь в «Белых ночах» обреченная, трепетная любовь. После гражданской казни, каторги и тюрьмы - «Мертвый дом», беспощадная правда о неизбежном.

«Дневник» (1876): «Назначено ли нашему народу непременно пройти еще новый фазис разврата и лжи, как прошли мы его прививкой цивилизации?» Уже тогда знал: приехали! И не только в России, но и все остальные. «Потрепыхаются» (Сартр и Камю) и приедут.

Там же: «Пусть наше останется при нас». Какие-то «страдальцы за землю Русскую» все елей льют, мол, это великий писатель как бы оттуда предвидел нынешний российский маразм.

«Пусть наше останется при нас» - это значит: «Не рыпайтесь!» И ничего более. Вам уже сказано, в каком бездонном котловане оказались. Перед другими хоть какое-то преимущество.

У Толстого на небесную бездну Аустерлица – зазеленевший дуб. На смерть княгини «с заячьей губкой» - Наташина любовь. На Элен Куракину – опять же Наташа Ростова (переходящая палочка какая-то).

А что же «пусть останется при нас» у Достоевского? У него на Раскольникова – Свидригайлов, на Ивана Карамазова – малохольный брат Алеша, вялость которого «взнуздывается» дикостью Дмитрия (да развратник-отец, да гнусный Смердяков). На Мышкина – раскаленный Рогожин. Ставрогин и вовсе фигура безальтернативная (не Кириллов же!). Добр сердцем был Лев Николаевич, безнадежное человечество «лечить» принялся. Федор Михайлович оказался беспощаден. Кровавое мясо русской истории, вывернутое рыночными экспериментами царей-«освободителей», как циклопических размеров ланцетом разъятая крыльями стальных питерских мостов, явило в чудовищной, дымящейся ране будущее всех нас – неизбежную пустоту забвения в космической бесконечности.

Лев Николаевич пишет: «Не могу молчать!» А зачем? Можно и помолчать уже. Федор Михайлович успел раньше со своей «Легендой о великом инквизиторе». Получалось, что Толстой не просто так о человечестве скорбел, он сердце свое страдающее ублажал. Страдание при определенных обстоятельствах великой потехой оборачивается. Не пострадаешь, не потешишься.

Тешил себя Толстой своим Платоном Каратаевым. Достоевский никого тешить не собирался. И на Каратаевых у него нашелся один, капитан Лебядкин.

Тешил себя Толстой социальной заданностью «Воскресенья», бесконечными проповедями, осевшими в десятках томов. А уже вставали во весь рост мрачные фигуры чугунных Базаровых, следом Рахметовы. Так и скакали от Гоголя Хлестаковы, воплотившись в тарелкиных и кречинских. Отяжелев от водки и скуки, обернулись передоновыми и беликовыми.

Когда явился Нечаев с конкретикой своего «Катехизма» (убил, конечно, но и умер в каменном мешке каземата не сломленным), уже завершался цикл душеспасительных проповедей Бакунина и Кропоткина. Это «наше, которое и было, и осталось при нас».

 Кириллов собирался покончить с собой, думал повеситься, так смертью своей урок человечеству даст и изменит его.

Александр Ильич Ульянов собирался бомбой взорвать большого начальника (готов был сам погибнуть и мужественно принял смерть), смертью своей урок преподнести человечеству и изменить его. Изменить и Россию, где, куда ни сунься, обязательно наткнешься на какое-нибудь «кувшинное рыло».

Непробиваемой стеной встали плечом к плечу кабанихи, дикие, какой-то Тит Фролыч (в общем, вся «островская» бригада). А их шустрые племянники да свояки! Чудовищная фигура Передонова с его белой горячкой, скребущейся под дверью.

Надвигался век передоновых. Сейчас они господствуют безраздельно. Их нынче мир. А ведь Передонов – модернизированное издание Смердякова. Суетливая ирония сочинений Розанова какая-то розничная. Многое понимал (а уж беспощадные диагнозы Достоевского – тем более). Что есть русский человек для всего остального, еще только начавшего путь к пропасти, человечества, понимал. Посмотрит русский человек на другого «острым глазком» - и все ясно, и слов не нужно.

У Горького в «Жизни Клима Самгина» Степан Тимофеевич Варавка заявляет о существовании особого типа: «хороший русский человек». Если и стоит кого опасаться, так это хорошего русского человека.

Николай Лосский в «Характере русского народа» описывал противоречивость «хорошего русского человека». Дух его пребывает в вольности, ищет он «абсолютного добра», в ценности слепо верить не склонен, а склонен проверять их опытом и, что, к великому сожалению, случается гораздо реже, – мыслью. Писал Лосский и о чрезмерности критического начала. Знаменитый «русский анекдот» на 90 процентов отдает подлостью. Смеются (и зло, «наотмашь»), как правило, над теми, над кем смеяться уж совсем не к месту, но чаще над теми, кто смехачам и помог, и добро сделал.

Чувство глубокого омерзения вызывают у меня истории о Чапаеве. В Артеке, в октябре 75-го года, наслушавшись всей этой дичи из уст сверстников, вышел на утренней линейке из строя и заявил всем, что за подобные «истории» должно быть стыдно. Услышу еще раз – буду бить. Пусть будет драка. При мне этой дичи потом уже не рассказывали.

Кстати, самый «активный» рассказчик недели через две пребывания в лагере попал в неприятную историю. Сын командира атомного подводного крейсера будто бы влюбился в девушку из нашего отряда. И будто бы чувство было обоюдным. А поскольку всем нам было уже по пятнадцать лет, то и плотским, с «последствиями».

«Молодые» не скрывали своих чувств. Сын капитана ночами носил на руках возлюбленную из ее палаты со второго этажа к себе, на третий. Под утро – обратно. Может, он бы так ее и носил, но лагерное начальство решило не брать на себя ответственность за последствия романа. Сына капитана срочно отправили обратно к папе.

Или, например, Брежнев. Большинство историй о нем неумные и злые.

Тупая удаль, неуместное лихачество, бессмысленное «авось» русского обывателя также попали в поле зрения Лосского. Они вели, по его мнению, к «изумительным, а иногда опасным расстройствам частной и общественной жизни». Философ робко выразился – «расстройства», будто речь идет о некой желудочной дисфункции. Не расстройство, а беда осуществляющейся трагедии исчезновения в пустоте. Это не знак избранности. Избран тот народ, кто канет в бездну последним. Подозреваю, это будут чукчи.

На денежных купюрах изображения были красивы оттого, что напоены безысходным очарованием небытия. Очарование фантома. Очарование связалось в сознании с заграницей. Привлекала меня и другая государственная бумага – почтовая марка.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Москва. 22 - 25 апреля 2017. 69

    Кофе-брэйк. Звучит нехорошо, напоминает «бряк». Можно сказать: «Рюмка-бряк» - это про пьянку. После окончания мероприятия С.П. поехал с Д.З. в…

  • Москва. 22 - 25 апреля 2017. 68

    Кому взбрело в голову вешать над входом в усадьбу электронные часы - красные, цифры мигают воспаленными углами? Сложную гармонию разрушает маленький,…

  • Москва. 22 - 25 апреля 2017. 67

    Идеология вызревает в почве людских отношений долго. Перегной мысли. Удобрения чувств. Она - красивый, но ядовитый цветок, распустившийся на…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments