i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 20)

Предлагаю вашему вниманию очередной отрывок из моей книги "Заметки на ходу"




Я, дорогой мой друг, давно почувствовал странную тоску, поражающую меня в самый разгар весны. В своих стихотворениях писал об этом. Мне подозрительны восторги по поводу прихода светлых денечков. Выражение же «весна-красна» вовсе отдает рекламщиной, замешанной на эротике. Мы-то знаем, что космос – черный, на нашей половине планеты большая часть года либо серая, либо темная. Не нам ли в опыте дана полнота ощущения того, что есть «тьма кромешная»?

Какие-то хитрые сотрудники всемирного рекламного бюро искажают «тьму кромешную», пытаясь облегчить потребление этого тяжкого продукта в виде собственного в нем существования (а мы их об этом и не просили), раскладывая на ледяном черном бархате какую-то нагую надувную куклу. Будто на капот огромного «кадиллака» кладут длинноногую фотомодель для скорейшей продажи автомобиля.

Вокруг этой высосанной из пальца пышнотелой бесстыдницы (весны-красны) устраивают хороводы. Тут тебе и языческие оргии с кострами, и венки, и песни. Некие чуткие натуры, чувствуя во всем этом бесовстве подвох, весну-красну пытаются заменить «Весной священной».

Мне кажется – потуги напрасны. Мне, например, не вырваться из сквозного тоннеля существования: тьма души – тьма наших северных пространств – тьма космоса. Только не надо рассказывать мне про «духовный свет», «светлые души» и т.д. Приемлю понятие «чистая душа». Но что может быть чище абсолютной черноты?

В этой трубе тьмы нежарко. Ее насквозь продувают ледяные ветры. Тоннель «проскакивает» сквозь беспомощную пелену света, кратковременного тепла, размалеванного вульгарными фантазиями о животворных «флюидах» весеннего «ветерка» и ласкового «солнышка». «Солнышко» - никакое не ласковое. Оно – тусклая маленькая лампочка, обреченная на прогорание.

Дорогой друг! В какой-нибудь изумительный денек в начале мая попробуй скинуть с глаз пелену многовекового флера, смутившего тебя тысячелетними выдумками про божественное «Ярило», египетского Гора, Озириса и сияющие христианские нимбы. Отрешись от восторженных гимнов во славу ежегодного пробуждения природы. Весна, мол, сродни всепобеждающей жизни. Мол, какие бы беды ни случились, но покореженная жизнь все равно выползет на весеннее солнышко и оживет! Это все «Сказки об Италии». Для итальянцев.

Отрешись от въевшейся во все поры нашей кожи, поразившей все «колбочки» и «палочки», усеявшие дно нашего глазного яблока, лжи о теплом свете. И ты почувствуешь, что жара – черная. Как и стужа. Поймешь, что не яркий блеск листьев и воды – суть весны. Чем ярче блеск, тем бездоннее тени. И не особенно ли черна вода рек и озер под весенним солнцем? Вот тогда ты увидишь, что «весна» есть всего лишь декорация на теле великой тьмы, жалкий и развратный в своей беззащитной яркости марлевый лоскуток над яминой всепоглощающего лона тьмы, вот тогда и коснется тебя морозный ветер ужаса, тоски. Дай Бог, дорогой друг, устоять тебе под его ударами. Мне в душе особенно холодно весной. И сильнее всего в «трубе тьмы» холодный ветер там, где развевается этот малюсенький, жалкий лоскуток весенних восторгов и солнечных гимнов.

Во тьме я живу. И приемлю лето больше, чем весну. Лето – умирание весны. Румяна оплывают, надувное «тело» солнечного света сдувается. Темнее становятся листья, жухнут. А потом и дожди. И осень. Пушкин: «Ах, лето красное, любил бы я тебя, когда б не комары, да мошки!» Наш классик любил осень. Солнечному свету отводил подобающее место – украшения, дорогой, веселой безделушки в сумраке барской усадьбы.

Тьма – явление онтологическое. Свет – вторичен, иллюстрирует, декорирует, «оттеняет» главное – мрак.

Я сдался. Принялся отвечать биологу-экспериментатору. При этом старался сделать так, чтобы мой ответ ни в коей мере не соответствовал его ожиданиям. Стремился сказать так, чтобы он не понял – совпало ли мое мнение с его или нет. «Пусть, - подумалось мне, - он пребывает в прежней убежденности о преобладании животного над человеческим. В неокончательной убежденности, ведь сомнения уже стали его одолевать!»

Сходу заявил, что его рассуждения о мироздании, очевидно, порождены гегелевской «Наукой логики». Но, что у Гегеля, что у Шопенгауэра, мне не ясно было, с чего это вдруг появилась «мировая воля» или «абсолют». Где они пребывали раньше, откуда взялись? Если были самодостаточны и присутствовали «сами в себе», то откуда взялось их «сами по себе»?

Сам же собеседник указал на предположительный характер его рассуждений. Мол, два принципа – существование и развитие. Но не они одни. Есть и другие. Присутствие воли за счет взаимодействия существования и развития, воплощение в воле непосредственного процесса их взаимодействия не снимает вопроса о самостоятельности воли как явления. Если воля состоит лишь из разного «количества» развития и существования, то это не есть нечто новое. Но если это что-то новое, то за счет каких ресурсов произошло качественное преобразование существования и развития в воле. Что за «реактив» здесь поработал? Не есть ли здесь потенциальная допустимость «Бога», «Творца», то есть того, что воплощает лень духа и слабость сознания? И хорошо ли, решительно отбрасывая «костыль», оставлять человека «стоять» через «не могу», на «последнем издыхании», существенно стимулируя его последнее усилие к устойчивости скорым обещанием предоставления этой отсутствующей подпорки? Уж лучше честно – сунуть ему этот костыль сразу.

Что «вокруг» существования и развития? И в чем они? Если почитать хитрых немецких классиков, то свои (как правило, основные) произведения они начинали с реверансов в адрес государственных властей и чиновников. Мол, создать свою выдающуюся работу о механизмах бытия как такового и помыслить было невозможно без расположения уважаемого государя (герцога, графа) и т.д.

А здесь получается, что воля, творящая энергия – не абсолют (как же – «примитивный костыль»), объяснение дается без прибегания к внешним опорам (все будто бы возможно объяснить), используя лишь подручный материал. Особенно увлекает идея о существовании самом по себе как базовом «нулевом» уровне всего остального. Но вся система выстраивается с предварительными «реверансами» в адрес окружающего все эти «развития», «существования», «воли» и «энергии» невыясненного, неопределенного пространства, которое можно было бы обозначить как «все», но его невозможно назвать никак. Назвать, значит определить. А то, о чем речь, неопределимо.

Но человеку к подобным вещам не привыкать. Додумался же он назвать нечто великое и страшное словом «смерть». И ничего, слово пошло в работу. Никак не обозначенное словом, великое, бесконечное, ужасное, непознаваемое стало элементом практическим, вошло в повседневный деловой оборот, юридическую, художественную, литературную практику.

Юристы: «приговаривается к смерти», «смертная казнь через повешение, расстрел, усекновение головы». Все право выстроено на ничтожном, вымученном этом слове. Даже не на слове, а на человеческой самонадеянной попытке обозначить со своего «наскока» абстрактной мысли на вечность, бездонную темень.

Мысль, появившись в человеческой голове, поселила среди людей убогую практику – метить малюсенькими засечками огромные массы чего-то такого, что человеку до конца не откроется. Хуже животных. Те метят выделениями территорию, границы которой определяются не самим животным, а доступностью для него в данных климатических условиях корма. Человек же своими умственными выделениями метит все подряд, неизвестно что и неизвестно зачем, так как в бесконечном пространстве бесконечное же «разметить» невозможно никаким количеством выделений. В скором времени додумаются, видно, до измерения объема человеческой мысли. Принцип останется неизменным – самоуверенные попытки зацепиться при помощи слабых измышлений в пустоте непознаваемого.

Ничего не понимают (лишь чувствуют, и то немногие), что есть смерть. Но нагло вторгаются на территорию и ставят табличку. У людей так всегда: на Луне – табличку, на Джомолунгме – табличку, в Марианской впадине – табличку. «Киса и Ося были здесь!»

Те же юристы – знать не знают, что есть смерть. Но выстраивают «систему» права, каждое положение которой содержит в себе ту или иную смесь насилия и страха, то есть то или иное приближение к «смерти». Венец системы, естественно, смертная казнь. Или временный от нее отказ.

Кстати, губительная возможность развращения для человека при отказе от смертной казни не в том, что его не убьют, а в том, что теряет смысл вся юридическая иерархия «ближе-дальше» от смерти. Смесь насилия и страха тут же теряет густоту, «концентрацию», протухает и становится практически непригодной к применению. Речь-то идет не о физическом исчезновении вообще, а лишь о долгом физическом существовании в ограниченных, некомфортных условиях. Или вообще о каком-то отрезке жизни, который придется прожить в этих не совсем удобных, «иных» условиях. Тут безусловности смерти противостоит главный человеческий ресурс – надежда. Сидеть-то я сижу, а «товарищи» на воле копают под «ненавистный» строй. Всегда есть надежда, что строй рухнет (война, революция, обмен шпионами, заложниками, солдатами и террористами). И вот она – свобода! А уж тем, кто по глубине натуры осознал, что так называемая «свобода» в конкретной социальной среде ничем не отличается от каторжной тюрьмы, – и вовсе лафа. Смерти-то нет! И если уж какой-нибудь педофил порезал несколько десятков детей, или же людоед закатал на тушенку мясо неведомого количества собутыльников, то безумие его предоставит редкую возможность в тихой камере, без помех извне, до конца дней своих наслаждаться вновь и вновь вызываемыми в памяти сценами расправ над жертвами. И чем больше было жертв, тем полноценнее будет наслаждение в тиши камеры.

Это – про так называемое человеческое право, основанное неизвестно на чем, да еще и постоянно подрываемое этими попытками выхолостить хоть какой-то страх.

Гоголь будто бы изображал покойницами все молодых да хорошеньких женщин. С мужчинами – хуже, хотя и был у Гоголя бровастый покойник-прокурор в «Мертвых душах». Да и самих мужских мертвых душ хватало. Василий Васильевич Розанов «подталкивал» к мысли о «некрофилии» Гоголя. На самом же деле Гоголя занимала смерть как таковая. И вот эта человеческая беспардонность – метить неотмечаемое.

«Из ваших рассуждений, - заявил я собеседнику, - может быть выведен только один человеческий штамп – диалектика. Штамп этот тем более беспомощен, что не есть просто знак, отметка, определение. Он претендует на способ перебраться в полной тьме от места прежней зарубки (отметки) к месту зарубки предполагаемой. Спелеологи лезут в неведомую пещеру. Берут с собой моток бечевки, в надежде, что по этой растянутой нити смогут вернуться домой. Но никакая бечевка не поможет во тьме неопределенности. Никто не знает – обвалятся ли своды пещеры. Если обвалятся, то не поможет никакая бечевка. Пространство неведомой судьбы не обозначишь. Миф про нить Ариадны (как всегда надежное обезболивающее мифа). Потом миф – о научном методе. О методологии вообще. И, наконец, вершина – диалектическое учение. У Гегеля эта «нить Ариадны» современной науки и всего думающего человечества выскальзывает вообще неизвестно откуда – из каких-то мутных, весьма неопределенных проблем, возникающих, честно говоря, неизвестно в чем (смелость-то какая! Не в «ком», в  «чем»!), бесстрашно обозначенном университетским профессором как Абсолют».

«Вы смелый человек, - заявил я биологу, - вы формируете собственное пространство, из тьмы которого вдруг показывается тонкий хвост диалектики. Но, простите, оно не менее мутное, чем у Гегеля. Вообще-то, пристрастие к условному обозначению необозначаемого и есть, видно, главное отличие человека от животного. Но тогда суть – не мысль, а бессмысленность, которая и спасает человека. Из-за нее он весьма часто оказывается в спасительном месте, тогда как именно в результате аналитических расчетов попадает в гибельные места. В человеке тем меньше животного, чем больше в нем бессмысленного! Полагаю, что полный идиотизм и есть безусловное торжество человеческого над животным. И действительно нелогичность - родина духа. Вы же задаетесь вопросами о преобладании животного лишь в силу того, что как ученый-натуралист не доверяете абсурду, бессмысленности, нелогичности. Ваша убежденность во всегдашнем триумфе животности – всего лишь отражение безысходного рабства в застенках здравого смысла и рационального мышления».

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Брат, традиция и трендхантеры

    Люблю среднего брата. Видимся редко. А тут - зайди, да зайди. Будем смотреть "Дом" с Малеванной, Ступкой и Гармаш. Я - Олегу: Эми Вайтхауз…

  • в завершение вечера..

    Графическая работа моего брата Миши - "Крым. Деревья в Воронцовском парке". 2006 год. (Тушь, перо, кисть):

  • в завершение вечера..

    Снова работа моего младшего брата Миши. "Церковь Архангела в Крыму" (2005 год).

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments