Заметки на ходу (часть 356)
К первому августа вылетели с отцом в Ленинград. До экзаменов города не помню. Отец с утра уходил по командировочным делам. Накануне экзамена (это была история) отец пришел на улицу Добролюбова, в гостиницу, где мы жили с веселым человеком. «Знакомься. Это директор института, в служебной гостинице которого мы и живем». «Гидаспов, директор, - представился дядя. «Моляков Игорь, сын Молякова», - мрачно пробурчал я. «У тебя, я слышал, завтра экзамен?» - спросил директор. «Да, экзамен. Сдам на «пятерку» – поступлю. Не будет «пятерки», нужно будет сдавать все экзамены. Папа переживает. Не хочу его подводить во второй раз. Поступал в МГИМО – и пролетел». «Судя по тому, что рассказывал отец, ты парень серьезный. Думаю, все будет нормально».
Вечером ходили с отцом по Ленинграду. Отец нервничал. Понимал – не поступлю, нужно что-то делать, пока не заберут в армию. А что после армии? Нас у родителей трое. Нужно было поступить.
Наутро, в 10 часов, были у здания двенадцати коллегий. Экзамен проходил в желтом, с арками, здании исторического факультета. У входа толпился народ – встревоженные родители. Всех уже запустили на экзамен, и меня вели к аудитории два молодых парня – видимо, аспиранты, подрабатывающие в приемной комиссии. Отец остался ждать внизу. Он курил одну сигарету за другой.
Мы шли пустыми коридорами. Сумрачно и тихо. Вдруг открылись двери огромного зала, в котором все было забито абитуриентами. Нашел место с краю. Взял билет. Вопросы детские. Мог рассказывать с начала к концу, с конца к началу, с боков, снизу и сверху. Они мне снились. Персонажи являлись вперемешку – «верх» Годунова, а «низ» Ивана Грозного. Даже Ленин с Керенским во снах таинственно переплетались.
Чего тянуть время. Вокруг испуганная молодежь. Пишут, шелестят. Между рядами прохаживаются надсмотрщики – очкастые, страшно умные и гордые.
Нервничает отец. Он меня кормил, поил, одевал не для того, чтобы дергаться. Сейчас главное дело – экзамен. Как старший брат должен служить примером для других. Олежка переживает. Ему хочется придти в школу и на расспросы друзей-приятелей – ну, что, брат-то твой поступил – как бы небрежно бросить: «Поступил. На философский. В Ленинградский университет».
Надо побеждать. На весь зал спросил: «Можно идти отвечать?»
Экзаменаторы, так же, как и в МГИМО, сидели парами. Никто удивления не высказал. Первый, так первый. Ответили: «Можно!»
Дядьки пожилые, тощие и в очках. Подумалось: «В Москве, на географии, тоже были пожилые. Но полные, почти толстые. В галстуках, белых рубашках с длинными рукавами. А здесь – без галстуков, в рубашках с короткими рукавами, в несерьезную клеточку».
Когда я отвечал, в зале шелест бумажек прекратился. Слова ответа шли у меня с напором. Речь понравилась мне. Рассказывал о Борисе Годунове и подлых боярах.
В европейском Возрождении с особой радостью вещал о Макиавелли. Вопрос со стороны экзаменаторов: «Что, любите Макиавелли, молодой человек? «Государя» читали?». «Государя» читал. Макиавелли – не люблю». «Что так?» - спросили дядьки. «Больно мыслями на меня похож. Что ни напишет, то, будто бы, и верно. Не поспоришь. А разве ж это жизнь, если поспорить нельзя?»
Экзаменаторы рассмеялись. Когда один вписывал мне «пятерку» в экзаменационный лист, другой бурчал: «Хороший, видно, из вас философ получится. Спорить любите».
Всё – студент! Рубашки в клеточку у экзаменаторов показались красивыми.
Аудитория ожила, задвигалась. Люди пошли отвечать. Выходя в сопровождении молодых людей, слышал, как загудели голоса сдающих экзамены. Хорошо, что сдавал первым. Никто не жужжал над ухом.
На выходе солнце ударило в лицо. Кусты перед зданием стали агрессивно-зелеными. Отец, увидев меня так рано (последним ушел, первым вышел), отставил руку с сигаретой в сторону, весь подобрался, на глазах похудел, бледность разлилась по лицу. Какие-то тетки рванули ко мне, окружили, кричали: «Молодой человек, молодой человек! Какой номер билета? Что за вопросы?» Не отвечал. Подошел к отцу: «Все, папа! Поехали домой». «Что?» - спросил отец серыми губами. «Пятерка». Поступил», - ответил, а уже поперла неудержимая радость, будто бы кожа на лице лопалась от удовольствия. Отец опал, стал еще бледнее, словно уменьшился, но потом пошло в обратную сторону. Началось с глаз – радость блеснула! А за глазами тело распрямилось, наполнилось плотью. На скулах заиграла кровь. Отец бросил: «Молодец, сына. Поздравляю. Пойдем отсюда. От полоумных мамаш».
Вечером ходили с отцом по Ленинграду. Отец нервничал. Понимал – не поступлю, нужно что-то делать, пока не заберут в армию. А что после армии? Нас у родителей трое. Нужно было поступить.
Наутро, в 10 часов, были у здания двенадцати коллегий. Экзамен проходил в желтом, с арками, здании исторического факультета. У входа толпился народ – встревоженные родители. Всех уже запустили на экзамен, и меня вели к аудитории два молодых парня – видимо, аспиранты, подрабатывающие в приемной комиссии. Отец остался ждать внизу. Он курил одну сигарету за другой.
Мы шли пустыми коридорами. Сумрачно и тихо. Вдруг открылись двери огромного зала, в котором все было забито абитуриентами. Нашел место с краю. Взял билет. Вопросы детские. Мог рассказывать с начала к концу, с конца к началу, с боков, снизу и сверху. Они мне снились. Персонажи являлись вперемешку – «верх» Годунова, а «низ» Ивана Грозного. Даже Ленин с Керенским во снах таинственно переплетались.
Чего тянуть время. Вокруг испуганная молодежь. Пишут, шелестят. Между рядами прохаживаются надсмотрщики – очкастые, страшно умные и гордые.
Нервничает отец. Он меня кормил, поил, одевал не для того, чтобы дергаться. Сейчас главное дело – экзамен. Как старший брат должен служить примером для других. Олежка переживает. Ему хочется придти в школу и на расспросы друзей-приятелей – ну, что, брат-то твой поступил – как бы небрежно бросить: «Поступил. На философский. В Ленинградский университет».
Надо побеждать. На весь зал спросил: «Можно идти отвечать?»
Экзаменаторы, так же, как и в МГИМО, сидели парами. Никто удивления не высказал. Первый, так первый. Ответили: «Можно!»
Дядьки пожилые, тощие и в очках. Подумалось: «В Москве, на географии, тоже были пожилые. Но полные, почти толстые. В галстуках, белых рубашках с длинными рукавами. А здесь – без галстуков, в рубашках с короткими рукавами, в несерьезную клеточку».
Когда я отвечал, в зале шелест бумажек прекратился. Слова ответа шли у меня с напором. Речь понравилась мне. Рассказывал о Борисе Годунове и подлых боярах.
В европейском Возрождении с особой радостью вещал о Макиавелли. Вопрос со стороны экзаменаторов: «Что, любите Макиавелли, молодой человек? «Государя» читали?». «Государя» читал. Макиавелли – не люблю». «Что так?» - спросили дядьки. «Больно мыслями на меня похож. Что ни напишет, то, будто бы, и верно. Не поспоришь. А разве ж это жизнь, если поспорить нельзя?»
Экзаменаторы рассмеялись. Когда один вписывал мне «пятерку» в экзаменационный лист, другой бурчал: «Хороший, видно, из вас философ получится. Спорить любите».
Всё – студент! Рубашки в клеточку у экзаменаторов показались красивыми.
Аудитория ожила, задвигалась. Люди пошли отвечать. Выходя в сопровождении молодых людей, слышал, как загудели голоса сдающих экзамены. Хорошо, что сдавал первым. Никто не жужжал над ухом.
На выходе солнце ударило в лицо. Кусты перед зданием стали агрессивно-зелеными. Отец, увидев меня так рано (последним ушел, первым вышел), отставил руку с сигаретой в сторону, весь подобрался, на глазах похудел, бледность разлилась по лицу. Какие-то тетки рванули ко мне, окружили, кричали: «Молодой человек, молодой человек! Какой номер билета? Что за вопросы?» Не отвечал. Подошел к отцу: «Все, папа! Поехали домой». «Что?» - спросил отец серыми губами. «Пятерка». Поступил», - ответил, а уже поперла неудержимая радость, будто бы кожа на лице лопалась от удовольствия. Отец опал, стал еще бледнее, словно уменьшился, но потом пошло в обратную сторону. Началось с глаз – радость блеснула! А за глазами тело распрямилось, наполнилось плотью. На скулах заиграла кровь. Отец бросил: «Молодец, сына. Поздравляю. Пойдем отсюда. От полоумных мамаш».