i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 19)

Продолжаю публиковать свою книгу "Заметки на ходу"



Я, дорогой друг, совершенно не ожидал услышать от моего собеседника что-то в этом роде. К десятой минуте его монотонных рассуждений в моей памяти зародился почему-то образ несчастного Стивена Хокинга – тощего, словно вдавленного  иссушенным, костлявым телом в инвалидное кресло и оттого изломанного по внешнему виду.

Разыгранная передо мной схватка существования и развития воскресила в памяти и идиотскую улыбку физика-инвалида. Она парила над руинами физической оболочки теоретика и как бы иллюстрировала текст, произносимый биологом-экспериментатором. Победа духа над телом. Я постыдно улыбнулся, вспомнив идиотское выражение лица Стивена Хокинга, как раз в тот момент, когда мой собеседник перешел к пространству-времени.

Помню, тот даже обиженно замолчал на какое-то время, приняв улыбку в качестве саркастической и на свой счет. Заметив это, я тут же вызвал в памяти надломленный, какой-то грустный и беззащитный оттенок взгляда физика-инвалида. Почему-то подумалось, что как бы Хокинг ни улыбался на экране или в фотокамеру, его дух страдает и никогда не сможет одержать верх над изломанным параличом телом. Будто никогда не одержат окончательной победы друг над другом на арене бытия существование-развитие.

И еще грустнее мне стало от осознания своей слабости. Человек мне о серьезных, вполне отвлеченных вещах проповедует, а я, вместо укладки всего этого на верхних этажах натуры (голова), тут же, почти автоматически, начинаю «стальные прутики» абстракций «укутывать» в вату неуместных эмоциональных ассоциаций. В общем, с «головы» тут же бессильно сползаю к «груди», а может, даже и к пупку.

Я упомянул, что перед возобновлением беседы отобедал, и что-то там, под кнопкой пупка у меня происходило, будто бы (вот, опять!) «варилось», как в чугунном самоварном котле бытия биолога-теоретика.

Выдуманный чан тут же уменьшился до размеров ореховой скорлупки (куда физик-инвалид с жалкой улыбкой поместил весь наш мир). Полетели мысли: теория относительности придает времени форму; Вселенная имеет множество историй; потеря информации в черных дырах; путешествия во времени; предсказания будущего; возвращение в прошлое есть его изменение; беспрерывное усложнение биологических и электронных процессов и, наконец, живем ли мы или являем собой всего-навсего голограммы.

Заявив, что я не ядро кометы, а всего лишь пылинка в ее огненном хвосте, безуспешно попытался «застолбиться» в хоть какой-то окраинной зоне самоуважения, при помощи терминов-кольев: десятимерные мембраны; одиннадцатимерная супергравитация; р-браны; м-теория; супер-струны.

Попытка оказалась неудачной. Я вдруг понял, что речь моего собеседника завершена, и он с нетерпением ждет итога эксперимента на тему: животные мы все-таки или люди?

Отягощали меня ненужные мысли и ассоциации. Почему-то вспомнился Венечка Ерофеев с его якобы детской, обезоруживающей улыбкой. Не симпатичность притягивала в этом выражении лица старого пропойцы. А затаенная гнильца: детская, голубоглазая улыбка над морем пьянства, раздолбайства, порочного хохмачества. В силу порочности своего таланта (Бог дал, как пятак нищему на дороге, а тот пропил пятак) эту особенность своей улыбочки юродивый Венечка прекрасно понимал. Из этой неестественности, нездорового контраста детскости и черного порока открыл для себя неисчерпаемый ресурс людского интереса. Ухмылочка над черным провалом души.

У Хокинга – тоже беззащитная улыбка. И тот же контраст. Улыбка душевнобольного ребенка над руинами собственной физической оболочки и, дальше, над черным провалом космоса. И инвалид-физик, видимо, догадывается о болезненном интересе, который вызывают у публики эти ухмылочки над безднами.

Что ж, на Руси предпочитали ухмыляться взрослые дядьки намеренно, по-детски, чтоб порочнее было (как говаривал Игорь Кваша в «Рабе любви»). И ухмыляться над безднами внутренними.

На Западе все чего-то ухмыляются, корчат рожи перед лицом черного космоса. У нас – юродивый из «Бориса Годунова». У них – шут в «Короле Лире». Но и тут, и там начинают фиглярничать накануне образования провалов в истории. У Андрея Белого, в «Петербурге», мечутся «разъятые» персонажи в шутовских домино по дворцам и улицам столицы огромной империи, а уж по этим домам и улицам побежали, иззмеились еще не видимые большинству, но ощущаемые «творческими работниками» смертоносные трещины.

И подумалось опять про атеизм. Вот Хокинг ухмыляется по-детски над болезнью, искорежившей его тело, и над космосом. Одни физики помещают его в замкнутые сферы. Иные расширяют до непредставимых пределов. Экспериментируют. Какое уж тут божье мироздание! Что смеяться над Богом и его «туроператорами» в рясах, обещающими верующей пастве приятное путешествие в райские кущи. Они, попы, и сами не представляют четко, какого качества там отели, есть ли золотистый пляж с пальмами и смуглые красотки (от 18 до 25). Нынче туризм превратился в секту (паломники, посредники, святые места). При этом в любом убежище этой секты (турагентства) вам внятно объяснят, сколько звездочек в отеле, пляж, красотки, развалины Луксора. И при этом совсем не нужно умирать. На все своя цена.

Не над попами, не над Богом ухмыляется физик Хокинг. Он понимает, что не Богом он от рождения изломан. Он ухмыляется над бездонной пропастью природы, явившейся в личине Космоса. И его нисколько не смущает, что практически ничего об этом мироздании неизвестно даже лучшим умам. Он ухмыляется даже над ясным для него ужасом – оно, это знание, навечно останется бесконечно малым по сравнению с тем, что человечество будет знать и через тысячу, и через десять тысяч лет.

Над этой «ухмылкой над бездной» попытался написать Сэлинджер. Получилась шикарная повесть: «Над пропастью во ржи».

Все это пронеслось в моей голове мгновенно, заслонив главный вопрос биолога-экспериментатора: животные ли мы. Если наши впечатления от сказанного им совпадут, то человеческое начало в нас все-таки небезнадежно. Нет – тогда дедушка наш – шимпанзе, одетый черным жестким волосом, протертым на голой заднице.

Солнце палило в наглухо закрытые окна. «Бутылочная» влажность с кожи давно улетучилась. А тут – докука. Выбор. Пустая трата энергии в совершенно необязательном разговоре с мрачным, не совсем здоровым (простуда!) типом.

К тому же в этом клубке духоты вдруг «зароились» голоса наших женщин. Не сразу понял, о чем они говорят. Отвлекло лишь ощущение – что-то растаяло. Будто «медные проводки» голосов наших спутниц оплыли, расплавились в духоте выгона. Что передавалось по этим проводкам, разобрать уже было невозможно.

Получалось невыносимо. Стала ясна не только неизбежность усилия по поддержанию разговора, какого-то дурацкого выбора «ради» и «для» другого, совершенно мне чужого, малосимпатичного человека. Выяснилась потаенная скрытость выбора, его двойное дно: я мог сказать нечто, что подтвердило бы наш «человеческий» статус, но мог бы сказать нечто несовпадающее с ожиданиями моего попутчика. Тогда он мог бы расстроиться (или обрадоваться) оттого, что его мысль о превосходстве животного в нас – подтверждена. Хлынули обременительные варианты выборов: сказать то, что устроило бы собеседника, или сказать, что думаю? Сказать ему приятное – не продать ли себя, неожиданно и ненужно «прогнувшись» перед незнакомцем. А, может, брякнуть от души и не «прогибаться»? Может, прекратить «бессмысленную дискуссию» («Кавказская пленница»). Или, еще лучше, послать на… А как тогда отреагирует оппонент? Что подумает он не обо мне конкретно, а о возможно возникшем у него относительно меня представлении о воспитанности.

Остолбенев внутренне от всего этого многообразия мусорной неопределенности, подумал: «Не случайно признаком воспитанности считается умение вести разговор, подержать беседу. Не случайно Толстой начал свой роман с бесконечных разговоров на чужом языке в салоне Анны Павловны Шерер. Болтая, болтая, болтая, пусть и впустую, ты разгребаешь и раскидываешь от своей маленькой площадочки трезвомыслия весь этот наваливающийся «мусор» ненужных выборов и решений. Ты болтаешь, вернее «беседуешь», а мусор, как с высокой горы, все падает и падает вновь на твою малюсенькую «печку» трезвомыслия.

Даже когда нет никого вокруг, мы продолжаем внутренний разговор сами с собой. Все говорим и говорим, а мусор вариантов, предлагаемых «тьмой» бессознательного, все вываливается и вываливается.

Мы вечные дворники грязного двора смыслов. Язык – наша метла (что помело)».

Подумалось и о собственной испорченности розановским субъективизмом – тот писал и «подталкивал» читателя печалиться не о собственной жизни, а о сочинителе и его внутреннем страдании.

Что-то родилось о весне и о нашей русской зиме в северных широтах. Русский человек, полгода пребывая в зимнем состоянии, существует во мраке, тьме осенних и зимних вечеров, ночей. Но и сама природа погружена в космическую тьму. Выходит, на Руси большую часть года человек, вместе с мирозданием, пребывает во всемирной тьме.

Светлая часть года есть эффект, создаваемый физическими и химическими процессами, происходящими в космическом теле под названием Солнце. Это небольшая звезда, обреченная на неизбежное угасание. Сама же эта довольно тусклая лампочка никак не в состоянии рассеять тьму мироздания. Человечество, словно в комнате, разделенной на две половины. Те, кто на севере, живут в той половине, что хуже освещается единственной лампочкой. Но это-то и дает им опыт о великой тьме окружающего мира, видного из окна.

Южане же гораздо больше живут при свете. И им нет дела до тьмы, которая бескрайне простирается за окном.



Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Заметки на ходу (часть 460)

    В Москве генералы долбят стены. А долбит кто? Наши, из Чувашии. Оклеивают обоями с позолотой. Ремонт каждой квартиры должен делаться с согласия ЖКХ.…

  • Заметки на ходу (часть 459)

    Так же и с властью. Она, власть, после жизни самой по себе, жуткая приятность. Но - все вранье в человеческой жизни. Изначально – смерть. Потом…

  • Заметки на ходу (часть 458)

    Родня – она разная. Сейчас и не смотрят – родня – не родня. Плюют. Но в провинции это есть еще – пусть и плохой, но свой. Это все ужасно давнее.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments