i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Category:

Заметки на ходу. Первое письмо другу (продолжение - 7)

Продолжаю публиковать отрывки из своей неопубликованной книги "Заметки на ходу".

Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне
Посвящается маме и отцу
 

ПЕРВОЕ ПИСЬМО ДРУГУ
 

Ты в своей секте, дорогой друг, млеешь от предчувствия «знания» великого света и всемирного разума. Я в своем одиночестве развлекаю себя будто бы уже имеющимся «знанием» о великом ужасе. Разница невелика. Я «утешаюсь» в одиночку, а ты, дорогой друг, в коллективе каких-то перезрелых женщин. Плюнь. Стань одиноким. Я ведь до сих пор жив оттого, что все мои знания столь же относительны, как и уверения философов в старых спортивных бриджах о возможном слиянии с абсолютом посредством «опыта» и веры.

Я, как всякий русский человек, фаталист. Тем и жизнеспособен. Злых гениев как-то больше. И человечество они интересуют гораздо больше, чем гении добрые. Гениальный прорыв вперед всей остальной массы (или, наоборот, гениальное «отставание» от всех остальных, что не менее ценно, чем преждевременное забегание), не может восхищать большинство. Во-первых, непонятно. Надо шевелить мозгами, чтобы понять. Надо шевелить телом, чтобы догнать. А отрывать задницу от привычного стула не любит никто. Никто не желает думать.

С человечеством – беда! Его не улучшить, как ни бейся. Хорошо, если оно вытерпит то, что ему предстоит. А предстоит ему страшное. Те, кто рванул и побывал там пораньше, не выдержали. О них я и пытался рассказать тебе. Живучими оказались филистерствующие поэты и продавцы грядущего счастья (не важно – на небе или на земле). С их помощью человеческое стадо топчется кругами, «заворачивая» историю в тугую спираль. Спираль настолько сплющенную, что и непонятно, куда она будет распрямляться – вверх или вниз. Я полагаю, вниз. Что это за штука такая – человечество? А вот идет оно, считаю, к гибели. И это исключительно мое дело. Большинство приведет мне тысячи доводов о том, что это не так.

Лев Анненский сказал: «Ничему не удивляйся, - говорила моя бабушка. - Чего удивляться, когда завтра будет хуже, чем сегодня. А не будет хуже, так это и есть счастье!»

Когда ты был у меня в гостях, я в основном молчал. О грядущем «просветлении» говорил больше ты. А что мне сказать? Что я фаталист и в светлые перспективы не верю? Вот сел писать тебе, и вся труха мыслей посыпалась на страницы письма. Тупое терпение. Жернова, намолотившие весь мой сор, - фатализм и предчувствие неизбежной вселенской конечности.

Я, собственно, хотел тебе сообщить: работаю сейчас над книгой о том, как я ездил в Париж этой весной, а потом сразу в Питер и в Нижний. А также о моей поездке в Крым в самом конце августа. Кто только про Париж не писал. Я пишу не про Париж, а про себя в нем. Начал воспроизводить на бумаге все, что осталось в памяти о былом. Где былое, там и думы. Пытаюсь понять - что же я нынче такое? Будешь присутствовать в этих писаниях и ты, дорогой друг.

Не поехать в Крым я не мог. Миша, мой младший брат, берет курсовки на дачу Архипа Ивановича Куинджи, расположенную в Алупке. На 21 день койка в одном из корпусов стоит две тысячи рублей. Я езжу на десять дней. В этом году решил взять жену, Ирку.

Ты, дорогой друг, помнишь, что я не терплю глупостей и предпочитаю ровное существование во внутреннем пространстве собственных фантазий дурацким бытовым проблемам. Не пью на свои. Редко пью (сейчас уже здоровье не позволяет) и на чужие. Раньше закупал свиные головы. Из них удобно готовить огромные кастрюли щей, чтобы дома всегда была тарелка супа. Семья не должна быть голодной. Полтора года назад дети, правда, взбунтовались, а Ирка заявила, что есть мои похлебки из свиных голов не намерена.

В республике я остался последним человеком, способным сказать властям все, что о них думаю. Получаю чувствительные удары, сознательно провоцируя богатых и сильных на мстительную злобу.

Дети мои – парни симпатичные, но абсолютные бездельники. Они нигде не работают, а когда не появляются дома ночами, меня вместе с женой одолевает сильное волнение.

Ирка кричит, что этим бездельникам нечего давать и куска хлеба.

Не могу себе позволить подобного. Кусок хлеба для детей у меня всегда найдется. Все будут сыты, иметь чистое белье и возможность вымыться в горячей ванне. Пока я жив и смогу передвигаться – так будет. Недорогой шампунь. Банное и хозяйственное мыло. Крепкие носки. Зубная паста типа «Семейной», электрические лампочки и бритвенные лезвия многоразового использования. Полегче стало с базовыми продуктами – картофелем, капустой, морковью, свеклой, луком. У нас с Иркой ведь теперь двухэтажный дом с двумя гаражами, погребом и землей. Купил мощный мотоблок с тележкой и электрокосу с мотопилой. Свои сотки вскапываю теперь не лопатой.

На оперативные расходы откладываю из четырех тысяч. В среднем в полторы тысячи у меня обходится плата за свет, газ и воду. В частном доме жить гораздо выгоднее. Правда, несколько достает теща. Она великая огородница, но кроме огорода ничего не знает и постоянно донимает меня какими-то инициативами.

Если выбрать такой способ убивания жизни, можно проводить весь день на огороде, во дворе, в гараже, постоянно что-то доделывая. Но у меня иной способ времяпровождения. Читаю, а кроме того, у меня очень много писанины. Еженедельно меня посещает множество избирателей, и по каждому их обращению я должен писать обращения и запросы.

Теща не упускает момента зайти в комнату, где я пишу, и известить меня о бессмысленности моих писчебумажных упражнений. Я терплю ее во славу постоянно отсутствующей супруги, а также во имя десятков банок варений, солений, соков и компотов, которые моя теща производит, как маленький консервный завод.

У матери жены своя двухкомнатная квартира в Новочебоксарске. После смерти тестя она живет там одна и зимой-весной ее с нами нет. Теща сидит у телевизора за сериалами и постоянно что-то вяжет. Квартиру, слава Богу, она завещала моему младшему сыну, Юре.

Я пытался покупать сыновьям ботинки и кроссовки. Но мой выбор их категорически не устраивал. Теперь они одеваются сами. Вкус у них имеется. Как, впрочем, и деньги, чтобы одеваться, приобретать компакт-диски с новейшими электронными играми, бродить по данс-клубам.

Старший, ведущий абсолютно свободный образ жизни, занимается мелкооптовой торговлей сотовыми телефонами. Младший оканчивает техникум, но крутится вместе с братом. У них есть постоянные девушки. Вадим, старший, со своей Аней живет уже шестой год. Ирка лет пять назад сделала им однокомнатную малосемейку, выучила Аню на риэлтора (в смысле оплатила учебу). И студентка-филолог, не доучившись последний, пятый, курс университета, с головой окунулась в зарабатывание денег. В малосемейке и проживает мой старший.

Юра же много лет дружит со студенткой исторического факультета нашего пединститута Катей. Живет он у нас в доме. Мы с Иркой их не гоним. Если Катя дома, то и Юра крутится при ней, не болтается по ночам.

Сыграл свою роль наш с Иркой пример. Живем вместе уже 30 лет. Менять женщин, тем более тех, с кем живешь долго, нет никакого смысла. Через год новая спутница будет предъявлять те же претензии, что и прежняя. Что же касается «материально-технической» части, то она у всех одна и та же. Видимо, мои парни имели возможность на практике проверить истинность моих суждений.

В общем, материальная база моего существования определилась в достаточно рациональной форме. К Ирке не предъявляю никаких претензий. Страх за сыновей. Они ведь крутятся со своими девицами не только вокруг моих пресловутых щей, но и вокруг оси: отец-мать. Она для них такая же постоянная, как земная.

Как были бы рады мои враги, если бы я спился. Но у меня правила. №1: не пью водки и коньяка. Правило №2: если случилось исключение из правила №1, то не пью на свои. Правило №3: при случившемся исключении – пить только со своими. Потребление крепких спиртных напитков со случайными партнерами так же опасно, как и секс с незнакомыми дамами.

Живу в самодостаточной нищете. Есть одно, что придает смысл всем этим «окопным обустройствам»: перед людьми, говорю то, что хочу сказать. Преодолеваю страх. Неминуемая месть врага заставляет меня быть в боевой готовности, обеспечить тылы: картошка, мыло, соль, спички, керосин.

Дурак лучше не станет. Станет хуже. Был дурак, а узнав об этом от другого, превратится в злого дурака.

Мое упрямство есть зло. И множит оно зло. От того, что в глубокую воду злобы я буду швырять камни правды об этом болоте, болото засыпать не удастся. Оно лишь «расступится», станет еще глубже, еще илистее.

Но я буду так делать, пока хватит сил. Буду жить в мире с тещей, женой, сыновьями, обеспечивать тылы, потому что я «качу свой камень». Душа моя измочалилась. Страшно устал, дорогой мой друг, но «миф о Сизифе» - это мой миф. Сизифу было легче. Его проблемы: гора, камень, повторяющаяся недостижимость вершины. У меня –предчувствие несчастья. Семья мне не помощник. Хорошо было бы наблюдать за успехами детей, их мирным, обычным существованием. Хорошо было бы каждый вечер видеть дома жену в ровном (хотя бы нейтральном) расположении духа. И чтобы жена что-то готовила поесть. Чтобы она копалась в огороде.

Я знаю курящую женщину, которая бегает к соседке, чтобы покурить. Чтобы запах сигаретного дыма не учуял муж. Но такие жены нынче в редкость.

Ты помнишь мою жену еще с первого класса. Она была егозой. Десять лет танцевала народные танцы, колотила резвыми ногами в алых сапожках всевозможные «дробушки». Все бандитствующие юные элементы сжимали круг у дома по Жене Крутовой, 9, в котором обитала Ирка Семенова. В этой разгоряченной стае верх брал сильнейший. Юные новочебоксарцы быстро попадались в сети, по природному наитию раскинутые моей будущей женой.

В школе она пользовалась спросом у завучей. Кто вел все школьные вечера? Кто уводил из актового зала наиболее разгоряченных танцоров? Ирка всегда чувствовала, где самый горячий узел раздора между агрессивными юнцами. Она знала, где и когда он завяжется, даже если была тишь и благодать. Ирка не просто знала о скрытых энергиях молодой жизни. Она была ими пронизана.

Когда среди этой напряженной толпы появлялся сильный лидер, Ирка любила с дальнего расстояния пронзить лучом гордеца. Будто приоткрывалось микроскопическое отверстие в ее душе, и сквозь него, как лазерный луч из сердцевины плазменного пекла, било в сердце молодого дикаря беспощадное жало. Тонкий проблеск моментально приобретал гибкость и прочность стальной лески. На такие, я читал, ловят акул.

Помнишь ли ты Гену Николаева, уже в пятнадцать лет выполнившего норму мастера спорта по вольной борьбе, властного забияку? Он сидел около десяти лет за бандитизм. Генка потом вышел, бродил к Ирке, когда она после родов сидела с нашим старшим, Вадимкой. Какие-то разборки начала 90-х, нашли тело и голову Гены в разных концах города.

Иванчик со своей соло-гитарой и прической под Криса Нормана. Леша Чиньжик, еще какие-то угрюмцы в обрезанных коротко валенках. У некоторых были финки. И не тебе, друг мой, напоминать, что драки вокруг Дома культуры строителей на Коммунистической были не игрушечными, ребята резались часто насмерть.

Гена зорко следил за Иркиными «дефиле». Та намеренно цепляла наивных сластолюбцев. Они распускали небогатый веер перьев. Гена не плясал. Ни с кем. Никогда. Даже с Иркой. Но изначально заявил ей, пятнадцатилетней, что она станет его женой, и он будет сурово оберегать ее непорочность.

Ира умела повернуть так, что стальная леска, на которой трепыхался окунек, воспринималась этим полосатеньким как признак великого счастья и свободы. Спортивный талант оберегал коварную нимфетку, а она заставляла его бегать по кругу (вернее, плавать). Когда у Ирки появлялся новый ухажер, об этом сразу узнавал строгий попечитель девичьей нравственности. И, подозреваю, происходило это с подачи самой коварной девушки.

Вольный борец в окружении суровой когорты товарищей по спорту решительно блокировал очередного «танцора». Расправа была жестокой, унизительной. Гена предлагал влюбленному встать на колени и просить у него прощение за покушение на его святую ценность – припасенную впрок жену. Большинство ломалось. Плакали. Мямлили. Единицы на коленях не ползали. И это ничего не меняло. Строптивца очень сильно били. Гордец валялся на земле. И никто, никто не узнавал о мужественном поведении юноши. Не Гена, а его пажи, криво усмехаясь, цедили пару слов о том, как быстро сломался клиент. И им верили.

Сама Ирина «крутила» этим процессом надругательства над людьми. Ради удовольствия позволяла себе поприсутствовать при экзекуции. Только что молодой человек плясал, плененный бесподобной фигуркой девушки с удивительно живыми глазами. Они хорошо говорили, весело смеялись. И вот полчаса спустя в кустах возле танцплощадки, объятый ужасом (или бесполезным гневом) наивный ухажер стиснут молчаливым плотным кольцом здоровенных спортсменов, и от него требуют публичного унижения. Юная прелестница здесь же. Но она уже не смеется. Она безучастно молчит. Изредка бросает: «Хватит!» Поворачивается и медленно удаляется с одной из подруг, как правило, ждущих метрах в пятидесяти от места экзекуции.

Иногда Гена утомлял Ирину. Она делала «стальную леску» короче или длиннее, тоньше или толще. Но не тогда, когда ее ухажер был особенно жесток с очередным воздыхателем, а когда тот покушался на ее личную свободу. Свободной она чувствовала себя в танце. Ирка до седьмого пота мучила себя в танцзале, у станка. Она мечтала стать танцовщицей и научиться хореографии. И эта восторженность уживалась в Ирке с безразличием к мужским ухаживаниям. Она была лишь девочкой. Вместо кукол играла с живыми людьми. И Гена был для нее большим пупсом.

Контроль осуществлялся в ходе ежедневных репетиций в танцевальном зале ДК «Химик». Коренастый спортсмен, в новой кроликовой шапке, в добротном черном полушубке, в окружении двух-трех таких же крепышей, вальяжно вваливался с мороза в распаренный танцзал. Все девчата были хоть куда, но Ирка была особенной. С развитой для ее возраста грудью, но какой-то крепкой, вздернутой. Черные танцевальные трико. Стройненькие, натренированные ноги в балетных тапочках. Открытая шея (весьма высокая), плечи, раскрасневшееся лицо с ярко горящими, чуть раскосыми огромными глазами. Короткая, под мальчика, стрижка. И черный пушок волос на затылке, под резким срезом прически. Шикарные бедра как дополнение к тонкой талии. Ирка практически не пользовалась косметикой. Рано усвоила, что и так хорошо выглядит. Но густые брови всегда подравнивала дугой.

Ради этой картины Геныч, собственно, и являлся в десятом часу вечера в танцзал. Все на мгновение замирало в репетирующих. Парни-танцоры вообще как-то «растворялись» на время из материального пространства, но потом все вновь приходило в движение, правда, в несколько механическом виде.

Светлана Олентырь, руководитель народных танцоров, в первый приход вежливо попросила молчаливых гостей удалиться. Молодые люди не обратили никакого внимания на требование хрупкого хореографа. Они чинно расселись на низких скамеечках вдоль зеркальной стены и замерли, широко расставив крепкие ноги в коротких валенках. Светлана вызвала наряд милиции. Гена с друзьями пошел на стычку с сотрудниками, получил административное взыскание, отработал положенные сутки на той же тяжелой работе, на которую он и так ходил каждый день, а потом вновь заявился с командой в танцзал. Олентырь поняла, что бессмысленно вызывать милицию. Единственная неприятность от грозных, но спокойных парней состояла в лужах воды от растаявшего снега с валенок.

Эта команда провожала Ирку по темным улицам до дверей квартиры. Девицы, танцевавшие с ней, поняли, за кем сила, и охотно присоединялись к неторопливой процессии. Танцоркам удобно было постепенно «отслаиваться» от группы Иркиного сопровождения возле своих подъездов.

Однажды Ирка сознательно поставила эксперимент – после концерта, под Новый год, сильно выпила с коллективом. Пили шампанское. Явился, как всегда, Гена, трезвый как стеклышко. Увидев происходящее застолье, он вытащил Ирку из-за стола, укутал в пальто, взвалил на плечо, донес до дверей квартиры, позвонил и молча сдал, как бандероль, старшей сестре Маринке.

В другой раз Ирка косвенным образом уведомила Гену, что будет перед осенними каникулами отмечать предстоящую свободную неделю с Алькой Гавриловой у нее дома, на Молодежной. К девушкам примкнули двое – Саня Бекренев и Иванчик. Алькина бабка гнала самогон. Самогон распивали не из стаканов, а почему-то из чайника, прямо из носика. Компания расположила чайник на кухонном столе, расселась посредине «хрущевской» кухни. Были плавленые сырки, домашние соленья, черный хлеб.

Что произошло потом, рассказывала мне чуть позже, в ходе ноябрьской демонстрации, Алька, девушка дерзкая, не по возрасту крупная, с одутловатым лицом и надменными глазами.

Меня в Альке привлекал тот яд, которым она исходила ко мне, как к сыну большого начальника, и ее уникальные ноги. В конце 70-х на уроках физкультуры девочки обязаны были заниматься в майках и самопошитых сатиновых трусах, с чешками на ногах. Нижние раструбы этих трусов принято было снабжать резинками, так что получалось что-то вроде нарядов галантных французских кавалеров времен «Короля-солнца». Тонкие и толстые, кривые и прямые, как палки, девичьи ходульки увенчивались черными сатиновыми бутонами.

Ирка ничего подобного не надевала. Она коротко обрезала облегающие спортивные штаны и, несмотря на конфликт с учительницей физкультуры, отказывалась себя уродовать. У Альки же солидная казенная часть была зачехлена в просторные сатиновые «трузера» с тугими кольцами впившихся в ляжки резинок. Ноги, полные до массивности в верхней части, стекали в такой же конфигурации, лишь чуть сужаясь, к ступням. При этом конструкция была поражена какой-то еле заметной, но выразительной кривизной. В Алькиных ногах всегда ощущалось титаническое напряжение двух противоположных начал: непокорной плоти и неукротимой искривленности пространства. Оттого, видно, цвет Алькиных ног был всегда сизым. Цвет был неровный, перемежался бледно-желтыми пятнами.

Ты помнишь, дорогой друг, Гаврилова работала в торговле, уже в десятом классе жила с каким-то мужиком, сразу после выпускного они сыграли свадьбу. Сильно пила. Я ей симпатизировал. Может, и я вызывал в ней интерес  через ненависть.

Гаврилова рассказала мне, как дверь в квартиру распахнулась, на пороге кухни явились мрачные рыцари. Гена приказал Ирине встать и идти с ним. «Оплыли» мягко, по-пьяненькому Бекренев с Иванчиком. Аля потребовала, чтобы Геныч с друзьями покинул квартиру. Поддав, она была бесстрашна в злословии. На что Гена, как обычно, не обратил внимания. Иркин взгляд стал холодным. Она взяла со стола чайник, поднесла носик к губам и стала маленькими глотками прихлебывать содержимое.

Гена рванулся к ней, но неудачно, навалился на Альку, все полетело со стола. А Ирка, ловко отскочив к окну, продолжала пить. Гена достал ее, пытался схватить чайник, но уже плененная им Ира отвела руку в сторону (чайник ловко подхватил Саня Бекренев) и не дала Гене вышвырнуть объект в форточку.

Сопровождавшие Гену абреки почуяли недовольство вожака, смяв Иванчика, достали Бекреня, подломили его пьяное упорство и вырвали чайник из побелевших пальцев всегда багрового рыжего Сани. Чайник полетел в угол, все разлилось, зазвенела посуда, выскочила почивавшая Алькина бабка. Гена пытался борцовским способом взвалить Ирку на плечо, выдернув ее из-за Альки. Все прекратилось, когда отстраненным голосом Ирина сообщила, что она не бревно, таскать ее не надо и пойдет она сама. Выходя из квартиры, Ирка громко сообщила идущему сзади Гене, что он ее достал и пусть он бросит фантазии насчет будущей женитьбы.

Простой Гена не оценил Иркиного превосходства. Она приоткрыла ему тайну его закабаления, подергала «леску», а он этого не понял. Ценность его зависимости для моей будущей жены потеряла смысл. Гена оказался просто тупым. Ей же хотелось, чтобы он зависел от нее, хоть немного об этом догадываясь.

С одноклассницами Ирине было неинтересно. «Страшные тайны», девичьи дневники, песенные сборники в самодельных розочках и ленточках ее совершенно не привлекали.

Я с удивлением обнаружил, что среди ее детских вещей отсутствуют куколки, пупсики, игрушечные посудные наборы и колясочки. В первый год нашего знакомства подарил ей на 8 Марта куклу. Ирка изобразила радость, а через месяц благополучно о ней забыла. Подарок где-то затерялся во время очередного переезда.

В подростковом возрасте Ирина усвоила главный принцип – данный тебе основной талант (у нее – обаяние и дерзость) использовать в той степени, чтобы получать максимум внутреннего удовлетворения.

Не до игрушек ей было. Здесь надо знать мою тещу. Отец моей тещи сгинул где-то в самом начале войны, а Иркина бабушка и мать нищенствовали по волжским деревням, приживались временно по чужим людям. В Чебоксарах Иркина бабка (до сих пор не пойму, кто она была по национальности) пристроилась поломойкой в республиканской больнице. Жили с дочерью в бараке, в углу. Карточки, керосин, спички. После гибели Иркиного деда ее бабка так и не вышла замуж. Взяли ссуду и своими силами в одном из чебоксарских оврагов соорудили избушку на крохотном участке земли. Ссуду потом выплачивали долгие годы.

В Чебоксарах моя будущая теща окончила медицинское училище и потом несколько десятилетий, до выхода на пенсию, работала медсестрой в психиатрической больнице.

В начале 80-х какое-то время работала медсестрой в одной из местных колоний. Объясняла это тем, что нужны были деньги, чтобы помогать старшей дочери, Марине, которая окончила местный университет и по распределению уехала работать врачом в больницу железнодорожников, в Юдино под Казанью (там и до сих пор работает), и младшей Ирине, пребывавшей со мной в Ленинграде.

Психи, уголовники. Девиз моей тещи – научись все делать сам, имей под рукой необходимый инструмент, материал, продукт. Ничего не проси у людей. Им тоже не давай. Десятилетия нищеты и лишений научили мою тещу быть экипированной так, будто завтра ты окажешься не в Чебоксарах, а на необитаемом острове. Всю меру правды о людях и реальной жизни она воплотила в этом принципе «островного существования» в людском море. Она и мужа себе выбрала исходя из этого принципа. Из большой чувашской деревенской семьи (всегда свои сало и картошка). Покойный уже нынче тесть был незлобивым, тихим водителем большегрузных автомобилей. Отличался, скажем так, «простотой», чтобы не сказать хуже. Теще и нужен был вот такой «мужик в хозяйстве». К тому же обе дочери унаследовали красоту отца. Он действительно был симпатичным человеком. Правда, вышла беда. Тесть мой стал инвалидом. У него отнялась нога. Владел он ей все хуже и хуже. В конце жизни почти не мог передвигаться.

Принцип «автономного плавания» по жизни для тещи сохранился и в старости. Она собирала топоры, пилы, гвозди. Домик на даче забит железными балками, швеллерами, рейками, досками, мешками с цементом, шлангами, канистрами, ведрами и тазами. Лет десять мы пользовались мылом и стиральными порошками, пили водку и варили кисель из брикетов, запасенных на горбачевские талоны.

Иркина бабка жила до девяноста лет. Самостоятельно и активно. У нее были деньги, и в глубокой старости она ринулась путешествовать. На фотографиях - монастырского вида старушка в глухом платке и юбке до пят стоит, надев на себя спасательный круг, на борту огромного туристического теплохода или у памятника погибшим кораблям в Севастополе.

Такова же и теща. Физически работает, порывается пилить доски и приколачивать карнизы. Любит она и асфальтобетонные работы.

Дорогой друг мой, ты помнишь семеновскую квартиру? И что же тебе ее не помнить, если точно такой же была твоя собственная квартира (только трехкомнатная) в доме, стоявшем в ста метрах от Иркиного. Там ты обитал со своим братом и отцом. И ты, дорогой друг, плясал вместе с Ирой в одном коллективе (уже перестав заниматься в спортивной секции на ЖБК, в которой тренировался Гена).

Любимая фотография – ты в грузинском национальном костюме, в мягких кожаных сапогах выше колен, бодро вскинул руки к груди в традиционном кавказском жесте. Напротив тебя – приподнявшаяся на цыпочках, в грузинском платье, в какой-то расшитой бисером шапочке с фатой стоит Ирка. Она потупила глазки под твоим орлиным взором. Репетиция. Танцоры. Ты у Ирки – самый близкий друг. И тогда, в те далекие годы. И сейчас.

А Гену-жениха Ирина все-таки наказала. Она вышла на главных новочебоксарских бандитов, довольно дерзко по тем временам пытавшихся наводить в городе свои порядки. Действовала через уже покойного Лешу Сорокалетова. «Авторитеты» вняли просьбам свободолюбивой малолетки и примерно Гену наказали. В силу его заносчивости и «спортивности» «учить» пришлось раза два-три. Гена по-звериному не смирился. Но по-звериному же осмотрительно ослабил вожжи, расширил диаметр кругов, которыми «окольцовывал» свою возлюбленную.

В период «послабления», в «зазор», как ты помнишь, тут же «просочился» Иванчик. Ирка демонстративно гуляла по улице Винокурова со стройным, симпатичным нашим товарищем. Они курили «Стюардессу» и пили токайское вино.

Тогда, в середине 70-х, я спокойно взирал на эту суету.



Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments