i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Малыш



Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне
Посвящается маме и отцу

  МАЛЫШ
  

В шестилетнем возрасте я побывал на родине – в Ленинграде. Туда повезла меня бабуля Аня. Мы ходили в гости к ее подругам молодости, брату, сестре. Помню двухэтажный загородный домик дяди Лени (бабулиного брата), диван на втором этаже, на котором он лежал, так как был наполовину парализован, обит каким-то вишневым с коротким ворсом материалом.

Я терся щекой о ворс. Было немного больно, но приятно. С утра, когда еще все спали, выходил в сад. Вдоль дорожки росли кусты крыжовника с крупными ягодами. На траве и листьях лежала роса. Когда я рвал крепкие сладкие ягоды крыжовника, то оказывался весь мокрый. Тогда же я сильно искололся.

Были мы и у бабулиной сестры, тети Маруси, в Тайцах. Помню густой-густой лес, собранные грибы, печку, на которой их сушили. Из большого, крепкого на вид подосиновика, лежащего на теплой печи, вылезали белые черви с малюсенькими черными головками.

Не самое приятное воспоминание. Передо мной ставили миску с крупной, собранной только что в лесу малиной. Заливали туда белое-белое молоко. Молоко размешивали, оно розовело на глазах. Говорили, чтобы я попробовал, что это очень вкусно. И мне хотелось съесть ложечку, но сделать это не позволяли грибы, лежащие тут же, рядом, на печке.

Когда же я объяснил, что не ем молоко с малиной из-за того, что черви белые, тетя Маруся рассмеялась, взяла червивый гриб, разломила его и выбросила. Она сказала тогда: «Страшен не тот червь, которого мы едим, а тот который нас ест».

Малину, однако, есть я так и не стал. То давнее чувство гадливости не изжито мной до сих пор.

Бабуля, ее лучшая подруга тетя Шура возили меня в пригороды. Фонтаны Петродворца с его регулярным парком, Царское село с одетыми в камень прудами мне понравились. Я без устали шагал по прямым аллеям. Сквозь подошвы кожаных сандалий остро ощущались малюсенькие камушки, которыми они были покрыты.

Меня потрясли фонтаны. Я забегал под искусственное железное дерево в толпе других ребятишек, вылетал из-под него пулей, когда коварное дерево вдруг оживало. Оно окутывалось тонкими струями воды, которые вырывались прямо из-под железных листьев.

Напротив Самсона я облюбовал небольших львов.

Их гранитные тела и спокойные морды притягивали. Я гладил гранит, лазал вокруг изваяний, садился на них верхом, блаженствуя от горячего тепла, проникавшего сквозь клетчатую рубашку и короткие штаны (желтые на лямочках), которые специально к поездке сшила мне бабуля Аня.

В Летнем саду, а потом и в парках впервые увидел скульптуры полностью обнаженных женщин. Были они белые, мраморные. Совершенно другие, отличные от меня существа.

В нашей семье в вопросах пола была крайняя закрытость. Абстрактные сведения, что есть мальчики и есть девочки, дальше стесненности при посещении туалета в детском саду не шли.

Первое смутное томление посетило меня там же, в Тайцах, когда меня уложили спать вместе с какой-то уже достаточно развитой девочкой-подростком, которая кем-то приходилась тете Марусе. Под это томление (постыдность которого я почему-то почувствовал) вдруг случились эти великолепные изваяния, да еще снабженные некоторыми неотъемлемыми женскими особенностями. Застеснялся сразу, выглядывал на них украдкой. Не хотел, чтобы бабуля и тетя Шура что-то заметили, а оттого ничего про конкретные детали устройства противоположного пола не расспрашивал.

Заметила этот интерес мать, но уже через год, когда мы вновь приехали в Ленинград. Была экскурсия в Эрмитаже, я опять проявлял чудеса выносливости, меня хвалили за отсутствие детских капризов. Но в зале античной скульптуры мне было не по силам равнодушно проходить мимо обнаженных богинь, я замедлял шаги, глазел, стеснялся, не хотел, чтобы видели мои замедления возле женских изваяний. Мать слегка дернула меня за руку, внимательно поглядела в глаза, спросила: «Ты чего это, а?» Сказала без всяких лукавых усмешечек или строгих выговоров. Вопрос был задан нейтральным тоном. Кстати, этого нейтрального тона во взаимоотношениях полов я и стараюсь придерживаться в жизни. С возрастом понял – тон абсолютно правильный, не давший случиться в моей жизни ненужным нелепостям.

А еще я увидел на огромном экране кинотеатра «Ленинград» шикарный фильм «Хозяин тайги». Когда я впервые попал с бабулей Аней в Ленинград, как раз была всесоюзная премьера. Бабуля с тетей Шурой принарядились, купили мне в театральном кафе мороженого, себе - шампанского. Перед сеансом играл оркестр, а потом я увидел Высоцкого и Золотухина. Смотрел, затаив дыхание. Бабуля Аня приучила меня ходить в кино. В Уральске, где я жил у бабули с дедулей до школы, был вполне современный для 60-х годов кинотеатр «Мир».

Бабуля старалась не пропускать премьер, брала меня с собой в кино. Дело это я любил. Мороженое тогда продавали вразвес, мне покупали 100 граммов в вафельном стаканчике. В начале каждого фильма, не торопясь, поедал ослепительно белые шарики пломбира. После сеанса бабуля обязательно обсуждала со мной увиденное. Помню, как успокаивала она меня, когда я почему-то расстроился, посмотрев «Сыновей Большой Медведицы». С тех пор «важнейшим из всех искусств» для меня является кино.

Высоцкий меня напугал. Он был опасен какой-то неправильностью, Придурковатая лихость так и перла из него. Золотухин же стал героем. Странная манера игры этого актера (вроде дурачок деревенский, блаженненький, но это не слабость, а какая-то веселая сила) легла на образ сельского милиционера. Золотухин распевал «Ой, мороз, мороз», да не после стакана водки, а после крынки поданного ласковой женой молока!

Две поездки в Ленинград, на родину, сначала с бабулей, а потом с родителями накрепко сделали моей пристанью прямую стрелу Невского, исчезающие в дождевом тумане аллеи Царского Села и Петродворца, горящую золотом иглу Адмиралтейства.

Это ощущение Питера не давало мне покоя на просмотрах слайдов в актовом зале химтехникума. Если эрмитажные полотна итальянцев еще как-то вязались с Бруни, Брюлловым и Щедриным, то уж с рябушкиными и мясоедовыми  не согласовывались однозначно. Первое в моей жизни столкновение плоскостей, искореженная история нашей, да и европейской цивилизации.

То тебе длиннолицые, удручающие матери Божьи в золотых окладах, то вдруг Петр дубиной по монастырскому полумраку – раз! – и колокола на пушки! И бороды брить! И никаких тебе патриархов, рыхлых и сырых! Сотни тысяч положил, чтобы в северных болотах проспект проложить, фрегат построить, накуриться табаку, запивая кофе, да повесить по бревенчатым стенам первых дворцов картины с голландской битой дичью и пьяными селянами.

В тех, далеких уже, техникумовских посиделках сильно занимало меня не только переживаемое противоречие между прекрасным и… прекрасным, но и совершенная непохожесть лекторов (манера держаться, говорить) на тех людей, что окружали меня в новочебоксарской повседневной жизни.

Город бурно рос, развивался. Вскапывалась глина окружающих полей, срывался высоченный волжский берег, вставали новые дома, школы, цеха предприятий. Траншеи, грязь непролазная. Однажды во дворе дома на улице Жени Крутовой я застрял в огромной куче влажной глины так, что выбраться смог только в носках, оставив резиновые сапоги.

Огромные кразы, мазы, зилы. На радиаторах - фигурки зубров, латунных медведей. Гигантские белазы! Для такой техники асфальтовые дороги были не нужны. Челябинские бульдозеры с квадратными кабинами посреди корпуса. Симпатичные мне хэтэзэшки на гремучих, чуть провисающих между траками гусеницах, болотные трубоукладчики на широченных стальных пластинах. Все это рычало, работало, грохотало в три смены. Горели неусыпные фары, подрагивала земля, когда рядом с тобой медленно проползал какой-нибудь экскаватор. Здорово было крутиться рядом с этой движущейся громадой летом, в горячей бархатной пыли дорог!

И люди – в спецовках, кирзовых сапогах, в монтажных ремнях. Цепи на фуфайках монтажников казались не менее притягательными, чем калашниковы у солдат, ежедневно водивших на стройку заключенных.

Лица у людей были простые. Женщины – под стать мужчинам: спецовки, заляпанные краской, гипсом, косынки по самые брови. С ними разноцветные ведра, валики на длинных рукоятках. Это были родители моих товарищей.

Мастеровые, работящие люди совсем не походили на дяденек и тетушек, рассказывавших о живописи. Это раннее «столкновение плоскостей» я до сих пор так до конца и не понял. Мне нравились и те, и другие, но «искусствоведы» все-таки больше.

Эти симпатии вырастали на основе моего «приятия» трудового люда. Он ежедневно много работал, и вокруг все менялось. Поднимался в голом поле город – все дома новенькие, из землянок, вырытых на высоком, глинистом берегу Волги, люди семьями переселялись в квартиры с горячей водой, газом, ванной. Прямые улицы, скверы, школы с большими спортивными залами и стадионами.

Я понимал, что течение жизни может быть иным. Соседние Чебоксары - купеческий городишко: покосившиеся деревянные домишки, сараюшки, улицы, заросшие травой.

В палисадниках, как правило, густой лес долговязых мальв и еще будто бы астры (никогда не разбирался в растениях). Чудом сохранившиеся дореволюционные постройки, в которых ютились магазинчики, рюмочные, отделения почты. Бараки. Дед и бабушка со стороны отца (Моляковы) жили в Чапаевском поселке - рабочем местечке, возникшем в войну при оборонном предприятии. На улице Первомайской они возвели маленький деревянный домик, при нем разбили сад. А до этого жили в бараке. Еще раньше – в подвале.

На Чапаевском я осторожно ходил между грядками помидоров и огурцов. Под яблонями ничего не росло, в тени ветвей было прохладно, а в светелке, пристроенной с тыльной стороны дома, стояли тазы с пахучими очень сладкими яблоками. Яблоки я люблю, особенно антоновку.

В светелке спал дед Ваня. В доме ему было тяжело, он кашлял, так как много курил (у него и в саду была высажена махорка). Когда дед брал меня на руки, от него пахло табаком.

Помню дождь. Мы идем с матерью вдоль забора в дедов дом на Чапаевском. Дорогу развезло, и мы стараемся пробираться по траве, растущей у забора. На мне маленькие резиновые сапожки.

В доме меня обнимают люди, смеются, передают друг другу на руки. Какой-то мужчина больно трет меня о свою щетинистую щеку. Я плачу. Мне говорят – не бойся, это твой дедушка. И особый дух деревянного дома, в котором затоплена печь, потому что идет дождь, а внутри сырость не ощущается.

В печи горит огонь, веет жаром, если подойдешь близко. Мне очень хочется в туалет, но я стесняюсь об этом говорить, так как «стыдное чувство», связанное с физиологическими отправлениями, во мне уже сидит. Мне неведомо, что такое «удобства во дворе», я городской ребенок.

Когда становится уже совсем невмоготу, я шепчу об этом маме. Горшка в доме не нашлось, но с поисками всем стала известна моя нужда. Опять смеются. Стелют перед печкой пожелтевшую газету. Говорят – давай, прямо на газету! Делаю с великим стыдом свое дело.

Для меня, маленького, выбор тяжелейший: наделать в штаны – позор; сидеть и делать то же самое на виду у других людей – позор. Но неведомая сила толкнула выбрать позор второго рода. Уникальное сочетание физиологического облегчения и глубокого стыда.

Беспрерывный процесс выбора между плохим и очень плохим. Удачной считается жизнь, в которой редко доводилось выбирать между двумя разновидностями позора. Знаменитый эпизод в церкви, в которой заперты военнопленные из шолоховской «Судьбы человека».

Не переношу шуток на тему физиологических отправлений, вульгарных, якобы простонародных слов, обозначающих все это, нарочитых демонстраций всяческих стыдных процессов. И так по большей части – животные. Уход от животного идет тяжко. И вдруг – мордой обратно в животное, в стыдное, во все эти бурные коровьи журчания, трубные лошадиные звуки и смачные бычьи  шлепки о землю. Да еще с использованием языка. Меня «переворачивает» от сладких причмокиваний – ах, какой хороший навоз, надо бы понадежнее укрыть его. «Колдовские» манипуляции с коровяком, мол, как его получше развести? А человечье дерьмо в ямку, куда посадят тоненький ствол яблоньки?

Армия дедов-огородников, штурмующих автобусы до садов-огородов, оплывшие тетки в резиновых чувяках над грядками в борьбе с лебедой, слепни и мошки. Палки из орешника, теплички и «ловля» заветного часа, когда на участок подадут воду. А уж колорадский жук во многих семьях в летние месяцы – главная тема для разговоров.

Что касается физиологического стыда, то особенно тяжело мне пришлось в тюрьме и после операции.

Огородных дел хлебнул сполна. Родители взяли небольшой кусок голого поля под огород, рядом с очистными сооружениями. Копать весной и осенью. Урожай таскать на себе до дому, в корзинах и мешках. Мать на маленькой раскаленной кухне, все конфорки пылают – на них чайники с кипятком, на чайниках трехлитровые банки: стерилизация. Поиски металлических крышек, машинки для закатывания, тазы с вянущей малиной, нарезанными яблоками. Острый запах уксуса и специй. Дозревающие под кроватями помидоры и груши (вплоть до октября). Подполы в тяжелой глине по подвалам хрущевок.

Туда – картошку на хранение (так, чтоб хватило до нового урожая), деревянные кадки с крупно нарубленной капустой, с моченой антоновкой. В январе с отцом - во влажную темень подпола. Пар изо рта. Руку обжигают капли стеарина. Я держу свечу, отец в красноватом влажном полумраке вынимает из кадки тяжелый камень, чуть покрытый плесенью деревянный круг, склизкую тряпицу. У нас банка с кипятком. Аккуратно моем от белесой плесени круг. Резной ложкой отец накладывает в большой бидон белую капусту, две половинки кочана. Не удерживается, отрывает белый лист, откусывает – и зажмуривается от удовольствия, хрустит, протягивает мне: «попробуй». Я жую тоже с хрустом. Отец не обманул – очень вкусно! Еще аппетитнее крепкие моченые яблоки с желтой кожицей. Внутри пронзительной на вкус мякоти – коричневые блестящие семечки.

Тут связь с землей. Из земли вышли, в землю и зайдем. Пастернак любил вскапывать землю. В жизнеописаниях часто повторяют: Борис Леонидович роет землю. На лице (чуть-чуть лошадином) радостное удовлетворение.

Пересмешник Войнович: «Кругооборот дерьма в природе». Это он про вековечный процесс переворачивания всего живого в земной утробе. Чрево земли, гумусы, лимфа рек, волос лесов, пузыри океанов, газы, ветры, желудочный сок дождей, желчь нефти и камень угля, испражнения и испарения недосваренного и недогнившего -  вывернуты наружу под мертвый свет звезды. И мы, люди, - часть этого бесстыжего, творящегося перед лицом равнодушного космоса процесса пищеварения. «Спит земля в сиянье голубом» с этой точки зрения звучит несколько двусмысленно. Да и с «неосферой» тоже в таком случае возникает много вопросов.

Искусство весь этот физиологизм отражало с удовольствием. «Чрево Парижа» у Золя, то же «чрево» в начале «Парфюмера» у Зюскинда, гомерические «Гаргантюа и Пантагрюэль», весь Генри Миллер и т.д., и т.п.

А библейский ад? Не есть ли это вселенское пищеварение? Только без лирики, так, чтобы и «гордый» человек почувствовал, что он всего лишь составная часть этого великого процесса? Не брезгаю ли я адом, когда брезгаю физиологией?

Помню другие поля и другие огороды. Это уже другие бабуля и дедуля – родители матери. Если родня отца уходила корнями в деревню Русская Сорма, то родственники матери - из Ленинграда.

Дед, Миша Дмитриев, был сирота. В деревне, под Питером, он, мальчиком, лишился матери. Отец его, мой прадед, взял в жены другую женщину, бабу Сашу, да вскоре и сам умер. До 14 лет Мишу воспитывала мачеха. Затем отправила его в Ленинград, чтоб сам зарабатывал себе на жизнь. Год дед беспризорничал. Власть подобрала его, определила в ФЗУ. Там дед и придумал себе дату рождения – 7 ноября 1918 года (год он помнил, день – нет, вот и взял дату Октябрьской революции).

ФЗУ было при знаменитом Кировском заводе. Дед учился прилежно, проявлял смекалку. Скоро получил разряд мастера-литейщика. Деньги получал по довоенным временам немалые.

Когда познакомился с Аней Васильевой, будущей моей бабушкой, то уже постоянно сталкивался с беспощадным нравом «злодейки с зеленой наклейкой».

Бабуля Аня работала кондуктором в трамвайном парке на Васильевском острове. Обладала большой внутренней силой. Она «жестко» взяла «широкую натуру» мастерового Миши Дмитриева в надежные руки. После свадьбы молодой рабочей семье предоставили большую, просторную комнату там же, на Васильевском.

В июне 1939 года на свет появилась моя мать. В семье Дмитриевых было двое детей – в 46-м родился мой дорогой дядя Вадим. «Статусом» Дмитриевы, по советским меркам, были выше Моляковых. Дедуля Миша и бабуля Аня вышли из деревни (бабулина деревня находилась под Псковом). Благодаря революции, они стали городскими жителями, а дед вошел в элитную прослойку питерских рабочих. Он был главной опорой новой власти. Власть заботилась о тысячах рабочих семей, подобных дмитриевской, в меру своего разумения и материальных возможностей.

Например, моя мама родилась в знаменитом институте акушерства и гинекологии имени Отто на Васильевском острове, напротив главного корпуса Ленинградского университета. И я учился в здании, расположенном по соседству с институтом, то есть «малой родиной» моей матери.

У деда Вани и бабули Раи Моляковых детей было пятеро, один мальчик умер в год, и ни в какую рабочую элиту Моляковы не попали. Жили в провинциальном захолустье (как отразил Чебоксары в своих послевоенных записях философ Лосев, преподававший в местном пединституте). Жила семья Моляковых и в Козловке. Дед работал землекопом, прошел всю войну (и не только с немцами воевал, но и с японцами). Был он и кочегаром в Чебоксарах. Вся семья жила в подвале дома на нынешней улице Дзержинского (там, где сейчас лавка под названием «Сонет» и частная типография «Листок»). Спали на деревянных нарах. Отец, он был старшим среди детей, и дрова колол, и воду носил, приглядывал за двумя младшими сестрами и братом.

У деда Вани был брат, дед Вася. Он тоже прошел всю войну, но вернулся с нее офицером - капитаном артиллерии. С войны он привез трофейный револьвер. Отец рассказывал, что подростком вместе с дядькой ходил на Чапаевском в лес, как можно дальше, где они стреляли по заранее припасенным банкам и бутылкам.

Дядя Вася своих детей не имел, очень любил племянника и подарил ему на четырнадцатилетие дорогую по тем временам вещь – маленький аккордеон «Партизан». Отец быстро выучился на нем играть. И потом не расставался с аккордеоном (позже уже большим и роскошным) всю жизнь. Он хорошо пел. Мечтал после школы (которую окончил с серебряной медалью) поступить в музыкальное училище. Дед Ваня воспротивился. Сказал – десятилетку кончил, иди работать, надо помогать семье.

Баба Рая собрала денег (деда она очень боялась – поколачивал), снабдила ими старшего сына, и он отбыл, тайно от отца, в Ленинград, где поступил в инженерное военно-морское училище.

Хрущев реорганизовывал армию, училище расформировали и после второго курса его курсанты были переведены в Ленинградский инженерно-строительный институт. В одном взводе в училище с отцом служил знаменитый русский певец, солист Большого театра Нестеренко. На фотографиях той поры он и отец в морской форме в строю всегда рядом.

И в училище, и в институте отец продолжал заниматься пением. Пел всю жизнь, становился лауреатом всероссийских и всесоюзных самодеятельных конкурсов, но профессиональным певцом так и не стал. Глубоко было это противоречие в отце: в душе – певец, исключительно творческая, самодеятельная натура, и – инженер, человек четких строительных предписаний, а потом и партийный функционер, облеченный властью и ответственностью. Многие из чиновников чувствовали в отце его творческую глубину и не любили за это.

Мать тоже самодеятельно занималась пением. Она также училась в Ленинграде, в институте текстильной промышленности. Будущий строитель и будущий инженер-колорист познакомились на танцах в ДК имени 1-й пятилетки. Недавно это здание в стиле советского конструктивизма снесли, дабы водрузить на его месте филиал Мариинки.

В Ленинграде, в студенческой семье я и появился на свет в роддоме, расположенном недалеко от Никольского собора.


Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Каприз

    Вот мимо женщина прошла, В ней не обида и не милость, Искала что-то – не нашла, Лишь шаг ускорила и скрылась. Мужчина встал, чего-то ждет, Следит…

  • О пользе знания

    Студенту злые педагоги Вчиняют форменный допрос, Задачи ставят, он, убогий, До них мозгами не дорос. Природа-матерь беспощадно Вопросом давит на…

  • Хирург

    Валялась девушка в канаве, Мальчишка рухнул на траву. Что делать ей в глубокой яме? Кто прокатился по нему? Мужик, споткнувшись, занедужил, Вопит…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments