i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 17)

Очередной отрывок из моей книги "Заметки на ходу".


Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне

Посвящается маме и отцу

ПЕРВОЕ ПИСЬМО ДРУГУ

Попутчик мой, кстати, накрылся не только простынею, но и шерстяным коричневым одеялом с узором из рогатых оленей, надвинул на глаза капюшон своей толстовки, а очки бережно обернул полотенцем, положив кулечек на сетчатую полочку, откинутую от стены. Быстро уснул. Я же изнывал от духоты, но как-то спасала влага, оставшаяся от моего молниеносного омовения на стыке между вагонами.

В голове «набухали», переплетались и, спутавшись в сложную сеть, истончались, словно таяли, мысли об обреченных американцах. Они, как представилось мне, были первыми кандидатами на вырождение с точки зрения моих сонно-имперских воззрений.

Они, американцы, жили не в реальном, а искаженном демократией мире. Иллюзии и, как следствие, неистинные правила жизни. Они – закоренелые утописты, от грез им не избавиться. Логика от грез не заставит их избавиться. Они, американцы, великие сказочники, классические «страусы», спрятавшие головы в желанную теплую тьму песка. Вечно рассказывать сказки себе и другим не удастся. Похмелье в жесткой действительности неизбежно наступит. Но – великая фабрика снов – Голливуд. Там – рай возможен. Чудо – вечно. В действительности – ад. Для других пусть – ад, но не для нас. Либералы – спекулянты. Спекулируют на желании человека быть счастливым. Свобода индивида. Свобода в обществе и от общества. В итоге – смерть. Кончина прежде всего души. Но как же тогда проказа рационализма? Ничего не понятно, а отчего же при жесткой логике в жизни, экономике, политике такая страсть к иллюзорному существованию?

Чтобы быть здоровой, страна должна хорошо высыпаться. Вот Россия дрыхнет веками, а почему нездорова? Сны кошмарные снятся? На этом я  благополучно уснул сам.

Под утро в Харькове будили и шлепали штампы в паспорта украинские пограничники. «Какой-то бред, - подумал я, - в столь милом, красивом, любимом мной Харькове какие-то пограничники иностранного государства!» Вновь уснул. Карту гостя украинского государства мы с женой заполнили заранее.

Проснулся поздно от ощущения холодеющей сырости под затылком и шеей. Сквозь дрему показалось, что меня просто облили водой.

Очнувшись, понял, что подушка пропитана моим потом. Солнце было с противоположной стороны. За окном была уже жаркая степь. Внизу стрекотала женщина-колобок. Что-то отвечала на эту беспрерывную пулеметную очередь Ирка. Так, отдельными залпами. Когда я свесил голову с полки, то увидел биолога-экспериментатора опять же в накинутом капюшоне, пьющего медленно раскаленный чай, но уже распутанного из простыней.

Его супруга, в синей майке, туго облегавшей верхнюю часть тела (огромная грудь, в складках на спине, под мышками), в тесных спортивных темно-синих бриджах до колен и пушистых розоватых тапочках, чай уже отпила. Она увлеченно рассказывала об успехах их уже взрослых детей. Мне эти рассказы (при своих детях-обалдуях) были, прямо скажем, малоинтересны. Чувствовал некое раздражение жены от нежеланной темы. Она плохо скрывала это за сдержанным тоном ответов. Женщина-колобок, бодрая, хорошо отдохнувшая, не обращала на это внимания.

Ее муж, видно, тоже подустал, зажатый между двумя женщинами, которых он беспрерывно наблюдал (одну – несколько десятилетий, другую – целые сутки), и бегающими с криками по проходу маленькими детьми. Они были вспотевшие, растрепанные, в трусиках, маечках, сандаликах. Дети одурели от скуки. Родители одурели от детей. Все одурели от духоты. В вагоне, в силу присутствия массы малышей, по общему сговору окон не открывали. Проводницы не собирались протирать вагон влажной тряпкой. За гикающими детишками в лучах солнца клубилась пыль.

Я лежал в раздумьях. Внизу меня ждал оголодавший без иного общения, кроме супруги, биолог. Нужно было продолжить вчерашний разговор. Он был просто неизбежен. А я ведь наметил программу созерцания и гордого молчания. Там же, внизу, расцветший вновь день не сулил мне иных удовольствий, кроме овеваемого горячим ветром окна над мусорным бачком и стыдливого, из-за близко сидящих людей, обеда, составленного из подвяленных духотой домашних запасов.

Здесь же была нывшая от долгого лежания спина, пропитанная потом подушка. Я мог бы долго выбирать между плохим и неприятным, вернее, не желаемым и опостылевшим. Но уже из последних сил сдерживаемые ультиматумы мочеполовой системы, а также перспектива межвагонного омовения все-таки заставили меня «вывалиться» в новый день.

Когда я, еще не остывший от бутылочной воды, в некотором облегчении отобедал тем, что расстелила передо мной супруга, биолог уже был готов к продолжению разговора.

Он решительно заявил, что вопросы социального бытия волнуют его не в самую первую очередь. Он – естественник, и теория Дарвина, фотосинтез и тайны живой клетки ему более интересны.

Единство человеческого бытия, и он как ученый в этом уверен, определяется животным происхождением человека. Его раздражают разговоры про сверхъестественное происхождение человеческой души. Да, нынче время, когда вновь появилось много ненормальных, утверждающих, что происхождение человека от древних приматов его, человека, принижает и оскорбляет. Проще нужно быть. Обезьяна, эволюция, «homo sapiens» как животное по преимуществу. Животное развитие человеческого как раз и не дает повода для разговоров о единстве человеческой истории. Непрерывность эта была бы возможна, если бы человек на 90 процентов был бы существом духовным. И лишь на 10 оставался зверем. Но соотношение обратное.

Единство эволюционного человеческого развития, безусловно, доказывается наукой, но предстоит еще непочатый край работы в деле исследования химических, физиологических, биологических механизмов его телесного существования.

Какое недопустимое высокомерие – принижать в человеке животное начало. Животность становится в краткий период существования человеческой способности отвлеченного мышления чем-то низким, нехорошим, стыдным. Но применение моральных оценок по отношению к великому, едва осмысленному течению природных процессов, в том числе и в форме ограниченного, одного из многих, биологического вида, есть бессмыслица, нелепость.

Нельзя говорить, плох или хорош процесс мочеиспускания или еще чего «потяжелее». Нельзя смеяться, наделять комическими чертами отдельные части человеческого тела. Почему же, исходя из крайне ограниченных мыслительных способностей человека и слабых его психических реакций, можно «нахлобучивать» саван противоречивых оценочных суждений на естественный (и уникальный по сложности) процесс биологического человеческого существования?

Прерывность историко-культурного бытия человечества кроется в несопоставимости великих природных процессов и убогих попыток наиболее «продвинутых» людей, считающих себя гениальными, дать им отвлеченные оценки. Проще говоря -  животное начало всегда будет одолевать начало духовное. Оттого человечество в целом меняется слабо, и беспокоиться ему нужно об одной перспективе – бесконечного процесса познания своей материальной природы.

На мой вопрос: «Нет ли в этих рассуждениях противоречия – слабый разум осмысливает несопоставимое по сложности и величию строение и развитие биологических процессов, возможно ли это?» - биолог живо отреагировал: «Противоречие есть. Отсюда все проблемы человека в духовном плане: срывы, трагедии, катастрофы, так называемое подсознание. Как может не быть трагической и очень печальной жизнь человека, если непрочной, малюсенькой киркой он пытается долбить гигантскую, гранитную гору непознанного?»

Тогда я вновь спросил: «А что же движет человеком в этом бессмысленном упорстве, не здесь ли тайна того, что есть человек как существо духовное, мыслящее, не это ли упорство и возвышает его над животным началом?» На что получил ответ: «Червоточина этого упорства в его бессмысленности. Не может отсутствие смысла быть ядром человека как существа мыслящего. И уж тем более основой превосходства идеального над материальным. Мысль, рожденная бессмыслицей, – это уж слишком».

Нет, заявил мой собеседник, он имеет свой взгляд на проблему происхождения мироздания. Но здесь, как у Лейбница, – монадология. Он, для отдыха от абсурдного занятия – мыслительного процесса, ради самоуспокоения, составил для себя некоторую гипотезу. Но она есть всего лишь детская игра, пустая задумка. А уж как там на самом деле – Бог весть. Сознание же наше – оболочка (глухая) монады, которой мы являемся. И он не стал бы мне ничего говорить на этот счет, если бы не логика разговора и вынужденная замкнутость в вагонном пространстве. Более того, заявил биолог-экспериментатор, он уверен, что я буду возражать. Он даже предполагает, что это будут за возражения. Он и сам, видимо, возражает себе подобным образом.

Здесь я сумел его прервать, заметив, что он сейчас о чем-то мне расскажет не оттого, что желает сообщить что-то новое или убедить меня в чем-то, а из интереса. Ему, как мне кажется, хотелось бы проверить, совпадут наши возражения по одному и тому же поводу или нет.

«И здесь, - добавил я, - выражено его же собственное сомнение в безусловности животного начала в человеке. Ведь если наши взгляды на одну и ту же тему совпадают, то человеческое, хотя бы в нас двоих, получит определенную реабилитацию. Если нет, то это будет плюс в пользу животного начала и его безусловного торжества».

Слова о сомнении, которое якобы ему присуще, насторожило и, как мне показалось, даже обидело немного собеседника. И все же, сверкнув очками, он начал говорить, предупредив предварительно, что разговор пойдет исключительно на отвлеченную тему, подвластную только абстрактному мышлению.



Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments