i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Category:

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 16)

Продолжение моей книги "Заметки на ходу".



За окном была уже ночь. Ближе к утру предполагалось пройти через паспортный контроль в Харькове. Мне, дорогой друг, уже скоро (как и тебе, впрочем) пятьдесят. И не прерванный сон – уже радость. Меня клонило к душному сну, пот катил градом. Пришла пора в очередной раз обмыться в тамбуре, между вагонами, из пластиковой бутылки.

Когда биолог (которого звали, вроде бы, Вадимом, как и моего старшего сына) произносил свою фразу, мне почему-то вспомнилась Джина Лоллобриджида, сказавшая, что в свои годы выглядит так хорошо из-за хорошего сна и возможности выспаться «до упора», изыскиваемой ею всю жизнь в самых сложных ситуациях. Еще она добавила, что не ест после шести вечера.

За Лоллобриджидой вспомнился Королев, конструктор космических кораблей. В воспоминаниях его жены говорилось, что Сергей Павлович не имел хобби. Так как не было на него времени. (Вот я, друг мой, думаю, что развратился: меня влечет к моей, оставшейся еще с детства, коллекции марок. Я купил два новых дорогущих альбома и с увлечением расставляю марки, выпущенные в странах, которых уже нет, – Югославии, СССР, ГДР. Более того, покупаю марки новой России. Особенно хорошо делают сегодня блоки. Ориентируюсь на живопись, цветы и животных. И, если лет пятнадцать назад меня мучила совесть оттого, что, провозившись с марками, я потерял впустую драгоценное время, то теперь совесть по этому поводу не мучает. И я с удовольствием до упора высыпаюсь).

А вот Королев в воскресенье (субботы в его времена были рабочими днями) беспробудно спал, набирая энергию на всю неделю. За Королевым почему-то всплыла в памяти Лолита Милявская, которая тоже считает залогом здоровья здоровый сон по потребностям, а не по возможностям. И уже, почти одновременно с Милявской, явились в памяти Харрисон Форд и прекрасный мой товарищ – Танька Петрова.

Форд также спит в охотку, часов по восемь в сутки. Покойный сон ему помогает обрести граммов сто-сто пятьдесят хорошего виски. Ну а как спала Таня Петрова, друг мой, ты и сам хорошо помнишь.  Крепко выпив, Таня заготавливала литровую банку молока и, перед отходом ко сну, выпивала две таблетки грубого эффективного средства – димедрола (его нынче стали продавать по рецептам).

Голову, с маленьким веснушчатым лицом, укрытым густой шапкой мелко вьющихся черных волос (как у гитариста «Guns and Roses», они у нее всегда были расчесаны надвое, скрывали лоб и были повязаны широкой лентой), она наглухо накрывала большой подушкой. Подушка снизу, подушка сверху – прекрасная звукоизоляция. Во время краткого просветления, часов в пять утра (я хорошо помню, что это повторялось всегда в один и тот же час, так как долгое время жил с Танькой), банка молока выпивалась залпом. Тело тяжело переворачивалось на другой бок, пухлая белая плита большой подушки вновь обрушивалась на копну волос. Иногда доносился еле слышный храп. В восемь звонил электрический будильник. Таня ловко, даже не высунув голову из-под подушки, накрывала кнопку звонка. Будильник переставал верещать. Танин сон благополучно продолжался. Я же вставал и собирался на лекции. Это было весной, когда не нужно было вставать в половине пятого утра, чтобы отбросить снег от стены нашей 174-й школы на Васильевском и от бордюра на дорогу. Именно в 5.15 утра шли снегоуборочные машины, закидывавшие аккуратно отброшенный на ширину лопаты снег в самосвалы. Не успеешь отбросить – будешь собственными руками перетаскивать весь неубранный снег на узкую полосу и так уже заваленного рукотворными сугробами газона, отделявшего все линии Васильевского острова от проезжей части.

В силу выпитого Таня не спешила на лекции. В такие дни я возвращался из университета и заставал Таню спящей еще в 2-3 часа дня. Иногда она была уже на ногах и расхаживала по дворницкой в своих странных кофтах или балахонах собственного изготовления. Я бы в те годы не смог дрыхнуть так самозабвенно и беззаветно. Меня бы замучила моя беспощадная совесть, заставлявшая спать не более пяти часов в сутки. Таню выпитое и «заспанное» никогда не волновало. Она была абсолютно спокойна. Мне же заявляла, что и так нанесла выпивкой и димедролом серьезный вред своему организму. И продолжать гробить его еще угрызениями было бы вовсе неразумно. Таня говорила, что самобичевания по поводу проступка никогда не заставят человека этих проступков не совершать. Но угробят его десятикратно больше, чем та же выпивка. Добавляла: правильность человека не в том, что он не совершает проступков (таких людей вовсе не существует), а в том, что он не позволяет себе внутренне мучиться по поводу их совершения. Проступки мы совершаем по причинам, нам не ведомым. Греховность человеческого существа вызвана силами высшими. Поскольку разум наш не в состоянии уяснить намерений этих высших сил по отношению к нам, то не стоит терзать себя честолюбивыми замыслами на тему всезнайства, а стоит признать греховность естественной, неотъемлемой чертой всякого человека.

Верх неприличия, если человек, потерпевший крах в деле выяснения сверхъестественной природы греха, слабовольно, подло обрушивает свой убогий познавательный инструментарий не на его источник, а на существо, сквозь который грех действовал. Это не только бессмысленно. Это низко. Совесть – штука подлая. Порожденная человеческой слабостью, она еще и неумолимо беспощадная. И силы угрызений тем сильнее, чем слабее человек.

Когда я спрашивал, не означает ли это, что человек тем сильнее, чем бессовестнее, то она советовала мне не передергивать и не представлять из нее фашистку только оттого, что она выпила (а делать это она будет и дальше, пока позволит здоровье) и проспала пару лекций. Речь идет о подлости угрызений по отношению к самому их источнику, то есть по отношению только к ней, конкретной Тане Петровой. Тех, кто засиделся с нами в нашей дворницкой допоздна, принесших водку (Таня действительно, как ты помнишь, дорогой друг, всегда была в быту удивительно расчетлива) и благополучно, с большим желанием ее употребивших, она это делать не заставляла. Себя грызть – это подлость, разрушительно действующая на здоровье. А вот «грызть» других – вдвойне опасно и подло. Когда похмельного собутыльника начинают еще и укорять, он, конкретно, может дать тебе по башке. А свой однотипный грех выгораживать, демонстрируя это человеку, который ничем не хуже и не лучше тебя, есть опаснейшее извращение, пристрастие к которому разрушительнее водки и сигарет (Танька дымит до сих пор). Когда же человек реально лучше других, но демонстрирует это окружающим, имея целью возвысить себя и унизить тех, кто природой создан глупее и слабее, то эта гордыня, грех, порицаемый в Библии. «Я же, - заявляла Таня, - ничем других не лучше. И чтобы при таком раскладе я еще и прикидывалась перед другими в мнимом превосходстве – это хуже гордыни, всех библейских грехов. Это именно извращение. Опасная зараза. Сладкая вещь. К отраве этой человек может пристраститься с первой дозы».

«Я,  - заявляла Таня, встав посреди комнаты, напротив дивана, на котором я любил сиживать и спал (потом я вместе с тобой, дорогой друг, перевозил этот диван по всем местам моего обитания в Питере), - не такая извращенка. Я лучше буду пить с друзьями водочку, хорошенько высыпаться, трахаться, с кем приятно. А вот ты, Моляков, водки не пьешь, сидишь вместе с друзьями до ночи. Мы, от выпитого, страстные и искренние. Нас, в рассуждениях и чувствах, заносит. А вот ты, Моляков, якобы умный, – вне нашего потока. Сидишь на бережку, какие-то словечки пустые вставляешь, прерываешь стремительный поток нашего вечера. Мы же, выпившие, распахнувшиеся в откровенности, в ином измерении, мы текучая вода, мы беззащитны перед гранитными берегами, на которые ты всегда умудряешься вскарабкаться. Вот ты, Моляков, не пьешь, не куришь, бегаешь по утрам под снегом в одних трусах и демонстрируешь упорную учебу. Тебе от этого кайф перед самим собой. Тебе от этого кайф перед нами. Хорошо ты устроился – кайфовать за наш счет. Мы потратились – купили выпивку, закуску, ночью денег на такси истратили. Мы совершили нехорошие поступки, многие уехали трахаться, а некоторые трахались прямо здесь. В общем, один урок – внутренний (удары совести) и внешний (денежки спустили). Ты же, глядя на нас, искренних и беззащитных перед высшими силами, предписавшими нам грешить, быть простыми смертными, в плохих делах являть эту неизбежную смерть, демонстрировать свое превосходство. На тебя, мол, общие правила испорченной человеческой природы не распространяются. У тебя – особые отношения с роком, силами судьбы, божественным предначертанием или как там это называется. Нет в тебе, Моляков, ничего иного, лучшего, чего нет в нас. Мы пьянеем от причин естественных, Богом нам данных. А ты – от неестественных, подглядывая за нами, голенькими, будто в банное  окошко. Все, что в тебе, Моляков, есть, - заключала Танька, - так это только экзотический способ получать кайф, пьянеть, не выпивая. Думаешь помереть здоровеньким? Не надейся!»

Помню, когда мы жили с Танькой на Седьмой линии лишь первый месяц, после многолюдной пьяной ночи с некими бардами из ленинградского КСП я, придя на следующий день из университета, впервые выслушал мутные петровские разговоры. Тогда, в 79-м, Таня находилась в процессе развода со своим мужем, Петровым, питерским рабочим-фрезеровщиком, Героем Социалистического Труда, любимцем Обкома, простую фамилию которого будто бы помнил сам Григорий Васильевич Романов.

Петров жил в благоустроенной новостройке на «Приморской». Гордая Таня – в огромной мрачной дворницкой на пересечении Среднего проспекта и Седьмой линии, прямо напротив «Василеостровской».

Высокая, хрупкая, в огромных очках, прикрытых с боков роскошными густыми волосами, она пыталась выживать, тягая ломы и лопаты по тротуару вдоль старинного школьного здания.

Тогда-то и всплыл я. Чтобы прокормить малюсенького сына Мишку, пребывавшего на пятидневном содержании в детском саду, Танька пыталась учиться и пахать на двух работах – дворником и уборщицей на печатной фабрике. Когда мы стали жить вместе, она доверяла мне лопату, лом, метлу (а также отдавала всю дворницкую зарплату). Сама же имела просторное жилье и возможность переключиться на учебу и всего одну, но хорошо оплачиваемую работу.

В те годы я не пил без причины, в будни и с утра, был тих, покладист. Не мог допустить, чтобы у нас в холодильнике (маленьком, постоянно фурчащем «Саратове») было пусто. Чаще всего готовил сам, кормил маленького Мишку.

Через мать я хорошо знал женские «подходцы», «коленца» и рассуждения. Таня понимала, что «наезжать» на меня бесполезно. Я как бегал в своих трусах под дождем, так и бегал. Как пытался «распинать» ее с утра для похода на занятия, так и будил ее методично, упорно. Независимо от того – есть толк или нет.

А тогда я допустил ошибку. При словах моей обличительницы про неподъемные траты на выпивку и ночное такси я напомнил, что такси пришлось из автомата на углу вызывать мне. Всех весьма расслабленных приятным общением самодеятельных певцов, в том числе и веселых братьев Мищуков, запихивать в авто под грозные взгляды таксистов пришлось мне. А за какого-то хмыря, пытавшегося завалить Таньку для утех на ее же кушетку, я еще и денег таксисту дал. Предварительно слегка обломав о нечестивца его же гитару. Кстати, гитары по пьяным бардам рассовывал тоже я.

Зря я это сказал. Таким сильным женщинам, как моя мать, как Таня или моя жена говорить что-либо бесполезно.

Таня не обиделась. Она просто заявила, что мой упрек как раз подтверждает все сказанное в мой адрес. Не было в ней привычки к истерикам. Она всегда была либо рассудительна, либо иронична. Либо спала. Никогда не слышал от нее капризных: «Пошел прочь, знать тебя не желаю, пригрелся тут!» В тот раз она лишь сказала, что я ей интересен вот этим самым необычным случаем порочности и испорченности. Впрочем, ей именно такого «долбанутого» сожителя и помощника в ее тяжелой ситуации как раз не доставало.

Таня никогда меня не обижала. В самые тяжелые моменты ругала. Впоследствии, выслушивая ее димедрольно-похмельное бурчание, я молчал. Таня же утверждала, что по глазам видит меня насквозь, а мое молчание раздражает ее своей скрытой застенчивостью больше моих упреков.

«Что ж ты не упрекаешь меня, созерцатель человеческих слабостей?» - устало вопрошала она. – «Не хочешь ли заняться со мной каким-нибудь сексуальным извращением на деле?» Склонить меня к любовным делам она пыталась редко. Чаще, когда я приходил с лекций, а она уже пробудилась, я заставал ее за приготовлением обеда. Обычно это был рис с курочкой. Еще Таня любила разные магазинные помидорчики, огурчики в пузатеньких банках, в обилии поставлявшихся из Болгарии и Венгрии.

Мы обедали. Она садилась, перед ночной сменой (работа – сутки через двое), переписывать принесенные мной конспекты в свои тетрадки. Я включал торшер и валялся на диване с карандашом, вычитывая главу из какого-нибудь учебника. В осеннем сумраке огромной комнаты, окнами выходившей в бездонный питерский колодец, раздавалось тиканье белого электрического будильника фирмы «Янтарь».

Мы представляли странную группу. Бывалая девушка-дворничиха. Ее маленький сын и юный студент-философ с волосами до плеч. Студент бегал по Васильевскому острову, полуголый, в трусах, в жару, дождь, холод.

Таня жива, работает в богатых семьях домашней воспитательницей. Димедрол в аптеках без рецептов не продают. Но я, выпив, использую ему замену – полбутылька корвалола. Свою лысеющую, коротко остриженную головушку всегда «отключаю» Танькиным способом – подушка на подушку.

Забравшись на верхнюю полку, засыпая, я, под стук вагонных колес, вспоминал о моем товарище Петровой.




Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Деловая переписка

  • Деловая переписка

    ПРОКУРАТУРА ЧУВАШСКОЙ РЕСПУБЛИКИ Депутату Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации Молякову И.Ю. Уважаемый Игорь Юрьевич!…

  • Деловая переписка

    ПРОКУРАТУРА ЧУВАШСКОЙ РЕСПУБЛИКИ Депутату Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации Молякову И.Ю. Уважаемый Игорь Юрьевич!…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments