i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть15)

Предлагаю вашему вниманию очередной отрывок из моей книги "Заметки на ходу".




Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне

Посвящается маме и отцу

                                                                                                                                                                                            ПЕРВОЕ ПИСЬМО ДРУГУ

Здесь уже мой собеседник наконец прервал меня, заявив, что понял мою мысль. Я вновь все валю на бездуховность Запада, который этой бездуховностью, как ядовитой слюной, вознамерился отравить и несчастную Россию. Слушать это скучно, мрачно заметил биолог-экспериментатор. Он это неоднократно слышал во время дискуссий от некоторых своих нижегородских друзей. Что ж нового в утверждении, что неверие в Бога -  тоже вера. А атеизм – разновидность губительного поклонения золотому тельцу. Причем разновидность хитрая, позволяющая скрыть разрушительную начинку.

Как не признать атеизм, если за ним стоит так называемое научное мировоззрение, система образования и науки? Как не подчиниться его влиянию, если на нем выстроено важнейшее государственное правило – отделенность церкви от государства? Не дай Бог, заявить, что знание ничего не стоит перед откровением, а веротерпимость предпочтительнее рассуждений о необходимости признать православие государственной религией и из него выстраивать русскую идеологию.

Когда я хотел что-то возразить, он упредил мои возражения, почуяв, что я вымотан своим сумбурным монологом. Он заявил, что как ученый, кандидат биологических наук целиком и полностью за научное мировоззрение, логику как основу научной методологии. Он, вплоть до мер гражданского неповиновения, будет сопротивляться присутствию, что попов, что мулл в школах и университетах. Он вообще против православия как такового. Никаким «источником» никаких идеологий оно быть не может. Если человек настолько слаб, что нуждается в костыле религиозного чувства, то его нужно понять и пожалеть. Но ставить убогому «костылю» религии памятник, объявлять осью духовного развития наиболее яркое воплощение человеческой слабости и ограниченности он не собирается.

Я только и успел «вставить» мысль о том, что здесь с ним полностью согласен, но развить инициативу так и не смог. Мой собеседник продолжил свои рассуждения о прерывности истории и несоединимости, например, царского и советского периодов. Он стал утверждать, что под свободой воли понимает лишь человеческое несовершенство.

Во что мы уперлись в начале XXI века? В теорию разрастающейся (расширяющейся) Вселенной. В положение о первоначальном взрыве. В рассказы о черных дырах.

Все это во многом лишь теория. Но он, ученый-биолог, будет «гонять» свою мысль именно на этой малюсенькой «площадке». Пусть она маленькая. Но и сделано немало. Основные принципы методологии научного познания сформулированы. Но применять их к историческим процессам пока еще очень преждевременно, неуместно, самонадеянно. Пусть будут честные мысли о клочковатости истории, ее расщепленности на бесчисленные «ручейки» длящихся событий, которые не сливаются воедино, а чаще всего текут в разных плоскостях и в разных направлениях. Но не нужно фантазировать на тему единого исторического «потока», который, к тому же, еще и течет в каком-то заданном направлении.

Не сродни ли вот эти фантазии религии? Не атеизм, а «историзм» реальный современный духовный опиум! Человек, исповедуя алогичный историзм, ничем не отличается от махрового религиозного фанатизма.

Взять, к примеру, наигранные хлопоты над так называемыми памятниками истории и архитектуры. Вся эта дрожь по поводу их неповторимой красоты и невосполнимой  ценности ничем не лучше (и даже опаснее) благоговения перед храмами и иконостасами. Для поборника веры в «историю» храмом (и объектом поклонения) является любое старинное сооружение.

Что в Иерусалимском храме, что в Святой Софии, что у египетских пирамид ослепленный верующий поражен острым переживанием единства исторического развития. «Вот, - млеет он в своеобразном экстазе, - три тысячи лет назад здесь двигались десятки тысяч рабов. Они волокли огромные камни, изнывали под ударами бичей и беспощадным солнцем. Тут проходили фараоны и их армии. Тут теперь стою я».

«Подумать только, - размышляет коллекционер, - за рукоятку этой шпаги, может быть, держался сам Д’Артаньян, а вот теперь она в моей руке». И снова чувство, сродни религиозному, разливается в душе вожделеющего собирателя. Поклонение Богу ничем, в психологической основе, не отличается от поклонения «бегу времени». Выдуманный процесс, данный грубыми муляжами, так же отвлечен, абстрактен, как какой-нибудь Христос или пророк Мухаммед. Китайцы, с их «дао», более живучи. Хотя это и религия – почитание «пути» как такового. Но она более высока, чем вера в некий могущественный, не персонифицированный объект. Здесь же охват гораздо шире. Храмы -  все старинные сооружения. Молитвы – причитания об их невосполнимой ценности как свидетелей ушедших эпох. Объект поклонения – не фигура, не точка, не акт божественной воли как таковой, а поток, несущий свои мощные воды из так называемой древности через сегодняшнюю действительность в будущее, в неизбежности наступления которого верующие в историю убеждены так же, как христиане в неизбежность конца света.

Биолог заявил о моей неспособности доказать ему непрерывность истории, связь между эпохами. Из моей длинной речи следует только одно: коммунизм - это то же самое православие, но без Бога. Вернее, с Богом, но не бородатым всемогущим старцем с фрески Микеланджело в Сикстинской капелле, а с историческим прогрессом и верой в него. Тут русский человек как бы увернулся от хлынувших с запада ветров холодного расчета и разумности.

Все эти поветрия мы умудрились «разворачивать» по собственному усмотрению. Западные идеи получали в России самобытную интерпретацию. В итоге их было не узнать. Очень трудно порой докопаться до первоисточников этих идей. Ну что такое русский марксизм? Если Плеханов еще как-то пытался соблюдать приличия, стеснялся объявлять новым словом в марксизме его славянские извращения типа возможности построения социализма в отдельно взятой стране (причем не самой развитой), то уж Ленин, переступив через свою интеллектуальную честность и аккуратную марксистскую выучку, начинает говорить про полезность патриотизма. Что уж Сталин? В его храме идеологические менялы, типа Бухарина с Троцким, были не нужны. Они были изгнаны, то есть уничтожены.

Маркса, собственно, и не запрещали. Один из первых переводов «Капитала» был сделан на русский язык Лопатиным.

Умные люди из охранки, ломавшие голову над проблемой русского политического терроризма (как телевизор, вертолет и синтезатор, эта сильная штука была изобретена, широко опробована у нас на Родине), рассчитывали увлечь разночинную молодежь и бедных, но башковитых дворянчиков весьма «ученой» книгой, в которой речь шла о скорой и неизбежной гибели Запада, столь неприемлемой для монархистов. Весь экстремистский запал «Капитала» был не про нас. В «Капитале» явно вычитывалось презрение к России, высокомерное отношение к лапотной стране. Там доказывалось, что революция произойдет одновременно и в самых развитых странах.

«Пусть, - думали жандармские теоретики, - бодливые сосунки сбиваются в кружки (основанные нашими же агентами) по изучению немецких текстов о потрясениях там, на Западе, но не у нас. Чем больше марксистских кружков, тем меньше подстрекателей на заводах, фабриках. Тем меньше подпольных лабораторий и бомбистов-террористов, которым неведомы писания о неизбежных, недалеких революциях и в западных государствах. Они не рассуждают. Они расстреливают, рвут динамитом в клочья наших царей, губернаторов, жандармов и предводителей дворянства.

Какая хорошая, грамотно выращенная «овощь» под названием легальный марксизм! Какие милые все-таки эти дворянские мальчики из хороших, обеспеченных семей, создающие союзы по освобождению труда в курортной Швейцарии!

Жандармские теоретики хорошо разбирались в том, что есть русский интеллигент. Деятель, утративший связь с темным, дремучим народом, его мифами и суевериями, должен был выстроить свое мифологическое царство. Уже была русская литература, созданная интеллигентами и для интеллигентов (хорош здесь Толстой с его попытками создать азбуку для крестьянских детей). Но мифологическое насыщение, пропитка этого своеобразного, капризного слоя должна все время обновляться. Чем плох марксизм с его радикализмом (не про нашу честь), неукротимой логикой и богатейшим мифологизмом для выполнения поставленной задачи?

Хорошо, разнообразно экспериментировала царская власть с новыми мифологическими химерами для потребы интеллигенции! Кто в Европе додумался и столь мощно осуществил такие экзотические проекты, как «зубатовские профсоюзы» или «гапоновщина»? А «Союз русского народа»? А «Союз Михаила Архангела»? Здесь возможности были столь же широки, как и бескрайние русские пространства. Все в них гасло. Даже яростный прорыв Наполеона. А уж Маркс в чистом поле тупости, безграмотности, суеверия, раскинувшемся посреди так называемого русского духа, «помаячив» для немногих буйных, сгубив их на неверной тропе, и сам бы канул в темных водах русского бытия. Марксизм, как «смоляное чучелко» для «братца Кролика», - задумано было неплохо.

Проект рухнул. Маркса переиначили, приспособили. Одним словом, умудрились запалить костерок даже с подмокшими спичками и дровами.

У нас и атеизм стал продолжением православия, напитался его «духом». Большевики не «Манифест», а Нагорную проповедь взяли за образец. Петр расколол общество на прозападную элиту и православный (во многом языческий) народ. Но эта самая элита так и не изжила православных настроений. Тот же Лев Толстой был, может быть, даже большим православным, чем Иоанн Кронштадский.

И Ленин, этот до мозга костей марксист, пишет блестящую работу под названием «Лев Толстой как зеркало русской революции».

Тут я вновь попытался вклиниться с вопросом: «Почему Ленин именно про Толстого написал, что он «зеркало»? Почему не Достоевский? Ведь больше было бы логики. Достоевский в молодости социалист, петрашевец. Политический каторжанин. Толстой – царский офицер, из богатой дворянской семьи, воевавший в Крымскую кампанию против западного нашествия…» Но биолог-экспериментатор как бы не услышал моего вопроса. «Да, - продолжил он, - наша элита, наши лучшие люди были «облучены» идеями просвещения, гуманизма, рационализма. Но «лучевая болезнь» не сгубила их. Христианская «начинка» в них была основательнее». И дальше он продолжал, что я, по его мнению, хотел сказать, оппонируя ему. Что мы делили людей по категориям даже после «облучения» Западом.

«Максимка» - великолепный рассказ о маленьком негритенке, подобранном и обласканном русскими моряками. Кстати, русские крестьяне, служившие на флоте, в случае встречи с западным рабовладельческим судном, как правило, жестоко расправлялись с торговцами неграми. Они их убивали.

Некрасов был богат. Но и он, добившийся богатства, все же искренне мучился стыдом от своего богатства и нищеты других.

Среди разночинцев, легальных марксистов, народовольцев, дворянских молодых бунтарей, христианство проявлялось глубинно, сокровенно.

Да, распространился атеизм, но он был не рационален в России, а морален. Атеизм был средством найти источник зла, уничтожить его. Источником же зла виделось самодержавие. Страстность его неприятия была сродни неприятию дьявола, его козней. Разве не страстен был Ленин в проповеди материализма? Как великолепно, подобно протопопу Аввакуму, испепелял он презренных махистов на страницах «Материализма и эмпириокритицизма»! Приунывшие в бесконечной, тусклой эмиграции Луначарский с Богдановым занялись богоискательством. Какой замечательный христианский демократ мог бы получиться из ницшеанца Пешкова!

И все они были сметены не брутальным «материализмом» Владимира Ильича. Они проиграли ему в ярости, напоре, страстности. Пыл там был не шуточный. Ветхозаветный.

У Толстого самодержавие без религии превращалось в тиранию. Ну не считать же носительницей истинного христианства развратившуюся православную церковь. Именно церковь! Но не христианство по сути. С такой извращенной, павшей церковью деградирует не только политический институт самодержавия, но и сама русская жизнь как таковая. Отравление церковью самодержавия являлось тиранией, сама же русская жизнь – воплощение подлого рабства и дикости. И у Толстого – страстность в обличениях накала ветхозаветного, пророческого.

Уже первые идейные русские революционеры, декабристы, делали революцию не ради корысти (как во время революций буржуазных, западных), а ради согласия с совестью, за простой, несчастный народ.

Согласие с совестью – вот цель. Путь к этому согласию – истинное учение. И ради этого не стоит жалеть жизни. Нужно мучиться, одолевать страдания, даже если лично ты до результата, до светлого будущего не доживешь. У русских революционеров истина не то, что правильно, а когда – по справедливости. «Не в силе Бог, а в правде».

Жизнь, прожитая по совести, – вот достойный результат. А вот жизнь, положенная на стяжание богатства, - верх неприличия, достойный всяческого презрения.

Истинные революционеры (декабристы, народовольцы, большевики) были носителями бескорыстного духа. Духа чистого, честного, единственно возможного, даже если он был оформлен рамками конкретной религии. Разве Коммунист в исполнении Евгения Урбанского из одноименного фильма – не верующий? Разве не по-христиански он поступает, хотя и считает себя атеистом?

В поступках настоящих русских революционеров нет расчета, нет стремления к выгоде. Да, они материалисты. То есть люди логики, поступающие в соответствии с ее выводами. Но они и люди веры. Логика и вера в русском революционном движении переплетены, неразрывны, ибо логика без веры есть голос приспособленчества, поиск пользы, махровая пошлость в сытости.

Русские революции могут показаться западному обывателю бессмысленными. Особенно заранее обреченные выступления царских офицеров на Сенатской площади против царя же. Но в деле духа это был бессмертный подвиг, имевший огромный смысл и значение для будущего всего русского народа.

Русские революции по сути противоположны западным. Не оттого ли захлебнулись они в Германии и Венгрии? Под толщей западного материализма и безбожия скрыто страстное стремление к наживе, материальному комфорту, богатству.

Под русским же атеизмом живет иное – неназванный абсолют, идеал, неземное – справедливость.

Здесь биолог-оппонент чуть приумолк. Снял очки. Протер их. Вновь, хищно  блеснув, водрузил их на покрытый мелкими капельками нос. Заранее попросил прощения за корявое, неприятное ему, логику, словосочетание: христианский атеизм. Да, именно так. Иного он никак не может подобрать для русского революционизма. Определение же, мол, дать необходимо, для наиболее полного отражения, как ему кажется, моих рассуждений.

Христианский атеизм на Руси был жесток. Порой ужасен. Ужасны были расправы революционеров над теми, кого они считали своими врагами (над теми же священниками). Но не менее ужасны были примеры безоглядного самопожертвования тех же революционеров ради, казалось бы, бесплотного – справедливости. Яростное стремление к собственной смерти, если ярость эта была обусловлена жаждой жизни не по лжи, а по правде, потрясала мир мещанства, взрывала его влажные, заплесневелые своды. И сквозь грузно рухнувшие плиты разливался необыкновенно яркий свет истинной свободы.

В большевистской религии были свои святые. Стоит глянуть только не по-монашески аскетичное, но такое выразительное лицо обреченного на страдания Павла Корчагина.

А Дзержинский – рыцарь не просто революции, а высокой идеи, ради которой революция осуществлялась. Десятки тысяч, сотни тысяч страдальцев за революционную веру.

И эта атеистическая вера Россию сохранила. На Западе думали, что все, конец. Искрошилась огромная империя на убогие, зависимые от сильных мира сего клочки. Погонят «суверенные» народы (и в первую голову русский народ) по западной дороге. В ад.

Но в дело вмешались большевики. Западные идеи ими были переосмыслены на русский лад. Лад этот был христианским. И не повели они народ на запад, к капитализму. Они создали реально, в тяжелейших данных условиях, уникальное, невиданное ранее общество.

Источники коммунистических идей были западными. Но в России, у коммунистов, они западными быть перестали. Общество, построенное ими, не имело ничего общего с потребительской моделью.

Коммунизм в его марксистской интерпретации был одним из высочайших достижений европейской мысли. И это же уникальное достижение, на практике осуществленное русскими интеллигентами, дворянами, рабочими, крестьянами, превратилось в пугало, в страшную вещь, в прямого врага для той же Европы.

Биолог, завершая свое видение моих высказываний, утвердительно сказал: «Для вас, Игорь, в этом неразрывность царизма и большевизма. Вот в этом «переработанном» в марксистской плавильне православии. Но и путинизм – никакой не капитализм. Родовые русские черты явятся в нем, и очень скоро. Преемственность эта окажется, по вашему мнению, губительной. Страна не настолько крепка организмом, чтобы «пропустить» через себя в очередной раз две хвори одновременно. Отсюда и ваш пессимизм».

 

 

               
Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Питер. 2 - 7 мая 2017. 104

    Распрощались с матерью. У В. - рюкзак. В него сложили еду, бутылки с квасом. Себе оставил рюкзак пустой, легкий. В. никогда не возмущается подобным.…

  • Питер. 2 - 7 мая 2017. 103

    Снились люди. Крым, Сочи - неясно. Просто пальмы, стрекочут цикады. Жарко. Вечереет. Окружили меня. Небольшую толпу возглавляет крикливая тетка в…

  • Питер. 2 - 7 мая 2017. 102

    У станции «Петроградская» легкое столпотворение. Хотя половина одиннадцатого вечера. Впечатление: вываливаются из Супермаркета, расположенного на…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment