i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 326)

Мне довелось быть на море с родителями летом семьдесят седьмого года. В санатории ЦК «Холодная речка», рядом с дачей Сталина.
Корпус был «врублен» в скалу – высокий белоснежный красавец. В скале была проделана шахта. Лифт опускался в самое чрево горы, а оттуда шел прохладный тоннель, который выходил прямо на пляж.
Мать и отец жили наверху, а нас с братом Олегом поселили в домике-бочонке внизу. На море хорошо читалось. Это было время Америки. Джека Лондона, О’Генри и Марка Твена.
На Холодной речке параллельно с Драйзером шел Викентий Викентьевич Смидович (Вересаев). Его «Автобиографию» и «Записки» молодого доктора я прочитал за три ночи (правило четырех часов действовало и на курорте).
Мы с Олегом закрывали наш бочонок изнутри (он тоже допоздна читал), а в шесть утра, бодрый и решительный, через балкон к нам в бочонок залезал отец. Пинками выгонял на пробежку. Мы бежали, среди магнолий и пения птиц, по извилистой дороге. Бежали вниз, а спустившись, плавали в спокойном, ленивом море. Завтракали, лежали на пляже. Я читал. На море «через меня» прошли три романа Теодора Драйзера – «Финансист», «Титан», «Стоик». Уже после возвращения были потрясающая «Американская трагедия», «Сестра Керри» и все двенадцать томов библиотеки «Огонек».
Просматривая фильмы Милоша Формана, Оливера Стоуна и Орсона Уэллса, да и тех же братьев Коэнов, приходил к выводу – коммунист Драйзер про Америку не врал. И Стейнбек в «Гроздьях гнева» - не врал.
Возьмите «Финансиста» Драйзера и сравните с «Уолл-Стрит» Стоуна. У Драйзера, конечно, сильнее и лучше, у него ведь не только про Америку, у него про человека в Америке. Но, по сути, и там, и там – мощно и про одно и то же. Деньги как двигатель жизни в Америке. И, выходит, двигатель плохой. Мощный, но ненадежный.
Драйзера вспоминал, когда на первом курсе университета конспектировал «Капитал» Маркса. Маркс тяжел для уразумения. Книга великая и моя, но читать Маркса легче после Драйзера.
Когда читать становилось невмоготу, поднимался на солярий и оттуда нырял в море. Там, на солярии, я впервые увидел у одного мужика наручные электронные часы. Мужик, в серых узеньких плавках, накрыв полотенцем голову, спал. Дядька, видимо, был пожилой. Он раскинул руки в стороны. Кожа была загорелая, а волосы на руках - густые и седые. На левой руке, на металлическом браслете, был надет странный хронометр. Не было стрелок, не было циферблата. Был бледно-зеленый квадратный экранчик. На экранчике темные цифры. Мигают двоеточия между цифрами, отсчитывают секунды. «Seiko». Стало неудобно – мужик проснется, а я глазею. Видно, как утекают секунды. Из тела спящего. Быстро пошел к краю бетонного солярия и ухнул в море.
Напрыгавшись, я бродил по кромке прибоя, по серой и мокрой гальке. После обеда шел на шестой этаж санатория. Там, как и в Артеке, были стеклянные раздвижные стены. Глубоко внизу, под скалой, море. Ветер легко раздувал белые занавески.
В помещении было четыре бильярдных стола. Идеального качества. На Холодной речке полюбил бильярд. Дело сразу пошло. Кий сам ложился в руку, а шар – на кий. Приходили дядьки, и мы сражались. Бильярд мне нравится больше шахмат. Есть в нем что-то простое, не требующее особой сноровки. А поскольку я читал Драйзера и Смидовича, которые тоже играли в бильярд, то казалось, что в этом зеленом сукне, желтых костяных шарах и гладких палках было что-то денежное и мелкобуржуазное.
Бильярд видел и на даче Сталина. Под магнолиями сидел на любимой скамейке Пальмиро Тольятти.
Много лазили по горам. На отце была бело-черная рубашка в клеточку, с коротким рукавом, и легкие спортивные штаны. Он терпеть не мог шорты и никогда их не носил. А спортивные штаны закатывал по колено и карабкался на огромные камни, раскиданные по руслам горных речек. Над речушками деревья смыкали свои кроны. Получалась прохладная полутьма. Над вершинами гор – море света. А здесь – сумрак. Там жара, а здесь студеная, прозрачная, как хрусталь, вода. Всюду маленькие водопады – шумят, пенятся. Мы пьем воду прямо из реки, и у нас ломит зубы от холода.
Олег, брат, любил забраться на скалу, с которой падала вода, громко кричал и прыгал солдатиком в ледяное озерко, которое образовывалось под водопадом. Прыгали и мы с отцом. Из воды выскакивали моментально – уж больно холодна вода.
Возле Ново-Афонских пещер абхазы торговали местным вином и продавали отличный шашлык. Тонко и пряно пахло горячим мясом и зеленью. Мы ели обжигающие куски мяса, мать и отец пили вино, закусывали мягким лавашом. Перед нами расстилалось, меж заснеженных вершин, голубое озеро Рица. Вода в нем холодная, как и в горных речках. Я искупался в Рице. Лег на спину и, пока не стали неметь ноги от студеной воды, смотрел, как вершины гор и снег на них скрываются в легких белых облачках. Горы оказывались выше облаков. На противоположном берегу – маленькая пристань еще одной сталинской дачи.
В подземелье легендарной пещеры спускались на шустром электропоезде. Было сыро, холодно и торжественно, как в убежище неземных титанов. Дорожка на бетонных длинных опорах пробегала через огромный зал, дно которого представляло собой озеро серой грязи. Но уже в соседней пещере все сверкало белизной огромных подземных сосулек. На маленькой сцене, в красно-синей подсветке, стояли какие-то кавказские люди, акапелла пели грустно и мелодично.
Были в Пицунде. Тот, кто видел сосны Пицунды и чистое море, потом может весь год спать, мучая себя, по четыре часа, и разбираться на собраниях с какой-нибудь юной пьянью.
Мы были на Холодной речке, с Мишей в Новочебоксарске оставались бабуля и дедуля.
Разумовы не могли позволить себе Холодную речку. Они много что могли, но только не Холодную речку. На авто ездили на юг и там жили в домиках или палатках.
Подросток Олег в те времена дружил с девицей Мариной. Отец достал для них путевку в Поваровку, в пионерский лагерь. Было лето Олимпийских игр в Москве. Олег с Маринкой сидели на закрытии игр, когда улетал в небо олимпийский Мишка. Ездили всем лагерем. Съездили удачно. Олег вернулся довольный. Он узнал в лагере, что есть такая группа «Shocking Blue» и вышел последний диск «Назарет».
Марина была насыщена впечатлениями. Может, оттого, что улетал олимпийский Мишка. А может, оттого, что случилась у нее в Поваровке, в то лето, первая любовь. Всю осень Марина украдкой плакала, вздыхала и писала кому-то письма.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments