i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 14)

Очередной отрывок из моей книги "Заметки на ходу" (так как давно не выкладывал части моей неопубликованной книги, то предыдущие кусочки ищите под соответствующей меткой). Желаю приятного чтения:

Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне
Посвящается матери и отцу
 ПЕРВОЕ ПИСЬМО ДРУГУ

«Умные» императоры в России ценили сущностное положение писателей, творческих работников, мыслителей. В своеобразной форме, но в России имперскость облачалась в литературность. В СССР вообще насаждался культ знания (учиться, учиться и учиться), культ литературы (Ленинская премия по литературе, литфонд, пятое управление КГБ).

В силу сложившихся обстоятельств в современной России кратковременно возобладали представления об абсолютности конфликта власти и творца. Это всего лишь способ идеологической войны против русского имперского начала, поскольку в действительности все складывалось противоположным образом. Ведь не случайно крупнейшие заказные писатели, мыслители «прильнули» в великом внимании (доброжелательном или отрицательном) к существованию красной, русской империи. Начиналось с вездесущих американских журналистов (Рид, Вильямс). Продолжили Ролан, Уэллс, Фейхтвангер.

Глупо объяснять их интерес примитивным обманом. Западные писатели порой все видели и понимали. Но именно все. В культуре Германии, Англии, Франции, естественно, сохранились живые элементы утраченных этими странами собственных империй. Забудет ли Франция Наполеона? А Англия Индию? Великая энергия строительства огромных государств, смененная для бывших метрополий и их периферий в ХХ веке мутным, скучным процессом становления так называемых демократий, в усеченных до размеров однодневного переезда на поезде и часового перелета на самолете границах. Не наводил ли этот «процесс усыхания» тоску на пылких в воображении литераторов и философов?

В русской империи в формах СССР, в действительности, подавляющее большинство творческой интеллигенции азартно, глубоко талантливо работало на создание нового центра новой-старой империи. Она, эта творческая интеллигенция, насыщала метрополию именно смысловыми, художественными ценностями, возвышавшими центр до недосягаемой высоты и значения кладези всего разумного и светлого.

Разве мог Сталин в начале тридцатых годов развернуть этот процесс накопления духовных сокровищ на 180 градусов, перейти к созданию «большого сталинского стиля» (как это наглядно проявляется прежде всего в архитектуре, даже в карикатуре у Ефимова и Кукрыниксов) без помощи тысяч и тысяч интеллектуалов? Нет, не смог бы.

Все повторилось не только «вовне» (на Восток!), но и «внутри» (к классике!). Конструктивистским фантазиям («безобразник» Ле Корбюзье, конструктор Шухов и архитектор Мельников) были противопоставлены требования классической красоты. Той красоты, которую «леваки» собирались сбросить «с корабля» современности, то есть ликвидировать наряду с кулачеством и казачеством.

История русского утопического проекта (сохранение классического подхода к гуманитарным дисциплинам при царях имперского универсализма и всеохватности) не закончилась, а была продолжена советскими вождями. Эстетика в победившей стране социализма должна была стать (и стала!) продолжением дореволюционных достижений художественной культуры.

Кто же был теоретиком случившегося переворота? Михаил Александрович Лившиц, друг Георга Лукача. Оба поддерживали сталинские начинания, были (все понимая и зная) отнюдь не склонны возводить издержки существования империи (репрессии) в ранг всемирной катастрофы, главной причины скорой гибели империи. Империя, как видно, не погибла (и не погибнет). А Лившиц (и так уже классик), естественно, будет востребован.

Что же удивительного в том, что Уинстон Черчилль, лихой рубака, покрошивший саблей не одного бура-повстанца, сидя в конце жизни на своем маленьком острове, так тепло отзывался о Сталине (от сохи – до атомной бомбы). Не этому ли империалисту по сути (а не в экономическо-формационном смысле), на глазах которого рухнула его империя, за которую он кровь проливал, дано было сказать правду о другом империалисте, империя которого жила и расширялась?

Среди троих – Сталина, Рузвельта и Черчилля - последний оказался в самом незавидном положении. Великобритания, обширнейшая империя, кроившая мир по своему усмотрению лет двести, вдруг после Второй мировой войны перестает существовать, исчезает. Империя Рузвельта – живет и за счет войны обогатилась неимоверно. Империя Сталина – живет и на глазах расширяется. Великобритания как империя исчезает на глазах.

Был художник-пейзажист Адольф Шикльгрубер. От слов он решил перейти к делу и, создав с друзьями в кратчайшие сроки подкупившую и соблазнившую немецкого обывателя (и не только немецкого) систему мифов, ринулся в бой за воссоздание Великой Германской империи – Третьего Рейха. Два других художника (Черчилль и Рузвельт) и поэт (Сталин в юности) живописца-нациста «обкорнали». Третий Рейх не состоялся. Но поэт Сталин и художник Рузвельт остались при своих империях, укрепили их. А вот два остальных художника (Черчилль и Шикльгрубер) империи утратили. Но Шикльгрубер хотя бы попытался. Черчилль вместе со своей Англией «попытку» с союзниками «загасили». Погасла и Британская империя.

Отчего же американский империалист Збигнев Бжезинский так ненавидит тоже империю, только русскую?

И здесь, видимо, еще немного о важном – всякая империя внешняя не может существовать без империи внутренней. Прямой связи между ними нет. Внешняя империя может исчезнуть, но («болит» же ампутированная нога) империя внутренняя, идеально компенсируя потерю внешнего начала, будет разрастаться в болезненных, ностальгических формах, вплоть до сновидческих фантазий.

Кстати, болезненные черты даже живых империй воплощаются в сны – фантазии «творческих работников», наиболее гениальные из которых всегда все предчувствуют. Или предвидят, смоделировав из откуда-то даже им неведомо взявшихся элементов картину будущей гибели внутреннего тела. Сны в сочинениях Гоголя и Достоевского (пришли две огромные крысы, понюхали и ушли) – резерв внутренних имперских фантазий.

В этот момент разговора, дорогой друг, меня «понесло» довольно сильно. Помню, как странно смотрел на меня простуженный биолог. В этом месте Ирка уже окончательно заснула (может, оттого и начал я рассуждать о снах). Женщина-колобок, тоже задремывавшая, испуганно встрепенулась и стала заботливо укутывать плечи мужа в простыню, которая во время, прошедшее с нашей дискуссии о Парвусе, соскользнула с его плеч.

Но прервать неожиданно изогнувшееся течение моих мыслей я ему не дал. Я утверждал, что само пространство сна, фигурально выражаясь, структурировано имперски. Безусловность – главная примета сна. Мы не в силах одолеть эту  безусловность. Мы просто начинаем видеть сон. По ходу действия мы не в силах что-либо изменить. Хотели бы бежать, но не бежим – ноги ватные. Хотели бы прервать ужасное падение, но не можем. Так и падаем. А уж классическое – и тут я проснулся – и вовсе кладет предел всяким поползновениям так называемой «свободы воли».

Отчего мы проснулись  - как правило, неожиданно выпали из ночного кошмара с бьющимся сердцем и в холодном поту, а то и в слезах – объяснить невозможно. Сон есть произведение нашей личности. Но и мы же, внутри себя, бессильны и безвольны. В сновидении субъект, то есть мы сами, присутствует не только вокруг, но и везде. Выражение «мы сами себя не контролируем» в случае сна трансформируется в нечто корявое, не существующее. «Мы сами себя в себе не контролировали».

Сны наши бессубъектны. Но, чтобы их видеть, их должен кто-то видеть. Нам нужно при бессубъектности, как это ни странно звучит, быть субъектами самого сновидения. И вот то, что мы же сами – источник сна, но во внутреннем его движении, пространстве, мы уже бессильны, то есть бессилие наше и есть высшее проявление нашего творческого начала, воли, являет нам воплощенную, живую странность. Воля проявляется не в прекращении или начале какого-то действия по нашему желанию. Она, безусловно, неодолимо присутствует в сосредоточенности нас только на самих себе. Сон всегда – только о нас самих. Неодолимая сила не дает нам сломать самостоятельно рамки сна, выскочить за границу самих себя.

У Гоголя в цикле «Невский проспект» есть рассказ о влюбленном художнике, который, стремясь не нарушить чар (или грез) любви, с использованием медикаментозных подручных средств постоянно спит и видит сны о своей великой любви. Он не желает просыпаться. Тут хорошо явлен механизм внутренней империи, сидящей в каждом из нас. Если в политических земных реалиях империя выстроена вертикально по власти, в целях тотального контроля, то «империя внутренняя» не вертикальна. «Ее власть» растекается «вширь». Сегодня есть модное словечко – сетевой (маркетинг, например). Во сне имперское начало вздернуто не вертикально. Оно «раскинулось» горизонтально, как сеть, проникнув во все и опутав все. Сон есть пространство, в котором мы сами скрыты, не выявлены, но при этом всегда занимаем главное положение. Вот он – абсолютный контроль. Его идеальная модель, к которой стремились все лучшие имперские разведки мира. Их нет – и они везде! Их не видно, но они – главные!

Шизофрения западных обществ тут глубока. Мощнейшая разведка той же Великобритании. Империя рухнула, но имперская разведка осталась. В США играются в демократию. Но даже сенаторы этой демократичнейшей страны не ведают, сколько у них секретных служб, какова их точная численность и чем они занимаются. Они, естественно, подозревают, но точно не знают, кто же из них самих – тайные агенты. Может, все? Но тогда их внешняя (допустим, законотворческая) деятельность, при всей важности, не является существенной, определяющей для жизни государства. Как во сне – и хотелось бы бежать, да ноги почему-то ватные.

Клинтон все по утрам бегал. Добегался. Подсунули Монику. Бегать перестал. Сейчас, видно, думает – как так сумели «обуть» его, самого могущественного человека на планете.

Флориан Хенкель фон Доннерсмарк снял фильм, буквально потрясший год назад весь кинематографический мир. Фильм «Жизнь других» взял все возможные европейские призы. Пронял и толстокожих американцев – получил «Оскара» как лучший иностранный фильм. История – о сотруднике «Штази» (самой мощной и организованной разведке мира, созданной в Германской Демократической Республике).

Какой-то постановщик пьес, его любовница - актриса, завистник – партийный начальник от искусства  и тотальный контроль (постоянное прослушивание, слежка, устройство провокаций) вышколенных, четких как часы сотрудников. Ситуация кошмарного сна – все эти деятели искусств будто бы свободны в своих действиях, но находятся (смутно об этом догадываясь) во внутреннем пространстве иной, всеобъемлющей, безусловной воли, которая все «расставляет» по-своему. Режиссер, в этом обмороке, хотел бы помочь своему другу, отстраненному от дел драматургу. Вместо помощи – самоубийство несчастного, спившегося сочинителя. Он, режиссер, собирался жить с любовницей-актрисой долго и счастливо, но вместо этого она трагически погибает.

Абсурд «ветвится», становится громоздким, подминает под себя его творцов – вышколенный, опытнейший агент «Штази», руководивший тотальным контролем за художественной богемой, вышвырнут с должности, а в итоге становится обычным почтальоном. Режиссер на долгие годы уходит из театра, перестав делать постановки. Партийный босс от искусства теряет свою должность.

А тут на днях по телевизору сообщают, что в фирме «Siemens» то ли украли всю базу данных, то ли они всех подключили к прослушке через бытовую телефонную аппаратуру. Немецкая буржуазная служба разведки БНД выяснить дело не может. Пришлось привлекать сотрудников (бывших ли?) из «Штази». И информацию иллюстрируют кадром из фильма «Жизнь других». Фильм этот – не провидческий. Он – сновидческий. И сон продолжается.

Когда империя на подъеме, когда неудержимо расширяются ее физические границы и духовные сферы влияния, то жив и метафизический центр империи – он текуч, подвижен. Изменяемость – условие повсеместности. И повсеместна – изменяемость. Идеально этот процесс явлен в тоталитарной сути сна. Контроля будто бы нет, но из самого себя никуда не денешься, и каждое происшествие сна контролируется психическими и физиологическими механизмами сновидений. Это конкретное пересечение империи внешней и империи внутренней есть свидетельство их неразрывной связи, обусловленности. Физическое воплощение этого единства – спецслужбы империи.

Когда империя на подъеме – их присутствие органично, не вызывает раздражения и протеста. Сновидческая суть специально культивируется государством. Когда на подъеме была советская империя, то гениальный советский комедиограф Александров являл стране сны великолепные, удивительные. Его фильмы были похожи на радостные сны ребенка. Кто же забудет потрясающий полет Любови Орловой в роскошном лимузине сначала над Кремлем, Москвой, а потом и над необъятными русскими просторами, горами Кавказа (или Памира?), морями и лесами! Фантасмагорический народ физкультурников из александровского цирка?

Любимый мой сон великой империи – сон Золушки и принца, когда Янина Жеймо, нанюхавшись наркотического дыма из трубки старого волшебника, попадает в волшебный сад вместе с возлюбленным. Но – ваше время истекло, ваше время истекло! Уже тогда, в эпоху расцвета империи, в ее снах, самых красивых, вкрадчивый голос возвещал об истекшем времени. «Сказка о потерянном времени», «Королевство кривых зеркал» - в советских детских фильмах наталкиваешься на удивительные образцы правды о строе, о ее метафизической сути, явленной в снах и фантазиях.

Был Александров. Был и Булгаков с его фантасмагорией полета Маргариты, облекшейся в ведьму, оседлавшей метлу. Не этому ли полету ведьмы над Москвой противопоставлял Григорий Александров полет ткачихи-орденоноски Орловой в волшебном лимузине над той же Москвой в «Светлом пути»? И не вылетели ли они обе из гоголевских фантасмагорий, где ведьма летает на философе Хоме, а Вакула на черте?

К закату сны становились ироничнее, а потом и тоскливее. У Гайдая доморощенный Кулибин, изобретший машину времени, попадает во эпоху Ивана Грозного, а потом выясняется, что все это было в его фантазии, возникшей после сильного удара по голове, в бессознательном состоянии («Иван Васильевич меняет профессию», исходный материал, кстати, булгаковский). До Гайдая на тему сна шутили молодые селяне в фильме Ростоцкого «Дело было в Пенькове». Там комсомольцы в сельском клубе поставили сатирическую театральную сценку «Сны и сновидения».

Из пьяного сна, сыгранного Мягковым в рязановской «Иронии судьбы», рождается любовь, сказка для взрослых. Вся эта сонная фантасмагория была оформлена хитрюгой Рязановым в лирическом тоне новогоднего праздника (как же – Ахмадулина, надо же – Цветаева, да и Евтушенко! – ликуй всегда недовольная интеллигенция!). Но безусловной александровской детской радости сна, характерной для возрождающейся империи, Эльдар Александрович уже не мог себе позволить (и этим снискал славу латентного диссидента). Его же персонаж проспал все события, случившиеся в сатирической комедии «Гараж». Дремал на боку чучела гиппопотама.

Попытки дать фантасмагории в александровском ключе в 70-е годы выглядели убого (смотри дурацкий фильм «Чародеи»). Уже было время битовского «Улетающего Монахова» и его же пьяно-полусонного «Человека в пейзаже». В сны проникают ужас, вековечная русская тоска и неприкаянность. Роман Балаян «Полеты во сне и наяву».

На этих чувствах до сих пор паразитирует некто Шахназаров. Занялся он этим еще в «Городе Зеро», продолжил в фильме «Сны». Басилашвили (играющий богатого дворянина, члена императорского Государственного Совета) спит и во снах видит будущее, в котором он – старый неудачник, во время перестройки являющийся то торговцем порнографических карточек, то шоуменом, то заведующим кафе. Потом он продолжил фантасмагории во «Всемирной истории ядов и отравлений». Закончил же детским, беззащитным сном «Пропавшая империя».

Впрочем, конец положительному в имперских снах был положен еще Соловьевым в «АССЕ». По ходу фильма он транслирует «сны мальчика Бананана», снятые не им самим, а кем-то из окружения Тимура Новикова. Сны являют картину полного цветового и жизненного абсурда.

Сон империи не прошел. Без снов империи быть не может. Просто перестали показывать радостные сны. Они уже не снились, а продажные, но чуткие создатели сновидений для народа осмелели настолько, что слабость империи стали иллюстрировать своими гнилыми ночными фантазиями.

Русь без сна представить невозможно. Вся мифология им пронизана. Ведь 33 года валялся, дрых на печи Илья Муромец. Когда разгорался бой на Калиновом мосту, а чудовище вколачивало богатыря то по колени, то по пояс в землю, братья-то дрыхли – бросай им рукавицы, не бросай. Тема смертного сна у Пушкина (не отсюда ли, через романтика Жуковского – к декадентам и модернистам, с их Кузьминым, который не столько сочинял стихи, сколько нежился в наркотическом забытьи на шелковых лиловых простынях под мехами, с Брюсовым, спятившим от морфия и т.д. и т.п.). Хрустальный гроб. В нем – уснувшая насмерть прекрасная царевна. Братья-богатыри. Из сна вывел активный жених посредством глубокого поцелуя. Но здесь есть позитив. Как в снах красноармейца Сухова.

А так – огромная, сонная, впавшая в оцепенение страна. Российская империя. Во снах страна эта дремотная видит разное: Софья Павловна у Чернышевского – одно, у Достоевского во «Сне смешного человека» - другое, а у Гоголя – пришли две огромные крысы, понюхали и ушли.

Русская литература наполнена спящими людьми. Дрыхнут помещики и купцы, дворовые люди и крепостные пополудни. Дрыхнет Илья Ильич Обломов.

Здесь – порядок. Чисто русский, пронизывающий тысячелетнюю русскую историю. Литература продолжает, дополняя реалии огромной империи, которая в действительности есть уникальная машина господства, работающая на насилии. И без насилия холодные, сонные пространства никак не организовать, не «связать», не выстроить. Литература становится всем – университетом, дискуссионным клубом, публицистическим центром, политической площадкой.

Здесь гасятся опасные политические начинания, которые могут привести к распаду империи. Но здесь же зарождаются наиболее опасные идеи, способные привести к ее гибели. Есть здесь Кукольник, но есть и Пушкин. Публицистика Победоносцева «схлестывается» с сочинениями Чернышевского.

По сути русская литература выполняет важнейшую роль мифологии – спасает народ и государство от разлагающего влияния рацио (беспощадного социально-экономического теоретизирования), сглаживает различие между ценностью и фактом.

Она же, русская литература, хоть как-то компенсирует раскол русского общества, вызванный петровскими реформами. Так называемая интеллигенция не исчезла, не была уничтожена в силу своей чуждости основной массе населения из-за уникальной «подушки безопасности» - русской литературы, в частности русской культуры вообще.

Тончайший, странный слой русской интеллигенции стал «подкладывать соломку» сразу же после своего зарождения. Вряд ли Пушкин занялся сочинением своих бессмертных сказок от нечего делать. Да и фривольные стихи писал не только из чистого озорства. Я имею в виду и его полупорнографию (столь любовно, сочно выраженную «народом-богоносцем» в фольклоре – читай реальные тексты сказок Афанасьева), и его «заигрывания» с няней. «Выпьем, няня, где же кружка? Сердцу станет веселей».

Потом пошли ершовские «Коньки-горбунки». Однако, натужность попыток «художественной компенсации» пропасти между народом и интеллигенцией стала очевидной к концу XIX века. Ярко это проявилось в живописи. Лубочный Кулибин. Выспренний Васнецов (во многих кабаках вывешивали репродукции с «Трех богатырей»). Слащавый Нестеров, от которого Иогансон, Налбандян и Илья Глазунов с его конъюнктурным кичем на темы мифов о России.

Литература и прежде, и теперь выполняет ту роль, которую призвана выполнять мифология. Поэтому она насквозь мифологизирована.

Из литературы – мифы, но и о литературе (шире об искусстве вообще) – постоянные мифы. В какой стране можно найти столько не написанного (сыгранного, нарисованного, построенного), а рассказов и воспоминаний о тех, кто писал (рисовал, играл, строил), и интерпретаций на тему написанного (нарисованного, сыгранного)?

Советская власть, чутко уловившая мифологическую (важнейшую в России!) составляющую культуры, эту составляющую пестовала, лелеяла. Не надо рассказывать мне про жестокости цензуры, если что прежде, что сейчас процветает пошлейший Илья Глазунов, а в самом центре Москвы открыта именная галерея художника Шилова.

Финансировались из народных денег литературные институты, литературоведы, критики. Многие тома их сочинений поступали в библиотеки. На экранах телевизоров сидели и нынче постоянно сидят какие-то сочинители, актеры, которые беспрерывно что-то вспоминают, фантазируют. Какие-то бесконечные выдумки и байки.

Механизмы же мифологического сознания имеют природу сна. Воля русского – не только обломовщина. Воля нашего человека в совершенно непреодолимом пребывании в самих себе. И вся схема: империя (государство) – литература (шире культура) – миф – сон – человек – никак не может «устояться». От человека, в обратную сторону, идет мощная, неукротимая волна воли в ее специфическом, русском выражении. Докатывается до государства как такового и пропитывает его вот этой зыбкостью, неустойчивостью, компенсируемой внешней тоталитарностью, а иногда и зверством.

Рациональность в государственном устройстве России не утвердится никогда, так как вся наша общественная жизнь и пропитана, и постоянно напитывается волнами сонных, обморочных кошмаров, бегущих из внутреннего пространства нашего уникального человека. «Ватность» бессилия спящего человека, созданная его же силой, мощно набирает силу в мифе, подпитывается русским искусством (собственно, творит его), вливается в общественную жизнь и облекается в формы империи (иных форм быть не может, в иных формах обуять этот бескрайний, мощный поток дремы, такой же бескрайний, как и сонные, зимние русские просторы) невозможно. Здесь – основа жизнестойкости.

В Европе империи рухнули. Близок час американского монстра. Гибель их обусловлена изничтожением всего сонно-мифологического начала, заменой его на рациональность. В итоге – россыпи новых, маленьких национальных государств, история которых меньше, чем срок одной человеческой жизни. На наших глазах они продолжают появляться – Чехия, Словакия, Сербия, Черногория, Македония, Косово, Южная Осетия, Абхазия. И этому процессу не будет предела. Он точно отражает свой идеальный корень – расщепляющую, дробящую деятельность разума.

Когда распадалась огромная Австро-Венгерская империя, ее литературным могильщиком стал Франц Кафка. Когда читаешь сочинения этого полоумного (даже его письма к Милене, даже его переписку с отцом), не покидает ощущение чего-то душного, серого, замкнутого. Вот: тускло и тухло.

В романах «Замок» и «Процесс» в наличии миф. Все выдумано. Но выдумка эта страшная. Кафка, как практикующий анатом, миф расчленяет. Вместо скальпеля и хирургической пилы он использует «рацио». «Замок» - миф. Но он хорошо продуман. Ход европейской истории вышибает, выдавливает, вышвыривает животворную сновидчески-мифологическую основу имперского существования за пределы реальной общественной жизни, физической реальности. Запад порождает (в силу своей предусмотрительности и расчетливости) целый отряд утилизаторов, мусорщиков и могильщиков, призванных «зачистить» разлагающиеся останки. Придумывают и «крематорий» - чудовищную машину утилизации. Кафка – главный ее конструктор. Название: продуманность мифа. Просто: естественность, продуманность заменяется именно продуманностью. Миф разлагается в щелочи продуманности. Сон внезапно кончается. И вот он -  момент ужасного пробуждения (колотящееся сердце, холодный пот). Некто просыпается и понимает, что тело у него – не человеческое. Он – насекомое. Когда об этом узнает родня, то пытается с этим человеком-насекомым ужиться (а чего удивляться-то!), исходя из рациональных соображений. Работа у Кафки тяжелая. «Чистильщик» сходит с ума.

Не столь мрачен, хотя по сути занимается той же утилизацией, Джойс в «Улиссе». В Дублине я не был, но по фильмам и открыткам представляю этот город  - небольшой, из бурого кирпича. А у Джойса, в его фантазиях, он предстает вымышленной прекрасной империей. Весь этот фантастический город «растворяется» сочинителем в глобальных мифологических восторгах.

Вспомнив о Кафке, нельзя забыть о Роберте Музиле. У него немало размышлений на тему распадающейся империи и отражения этого процесса в литературе.

В Германии Эрих Мария Ремарк выполнял ту же работу, что и Кафка в Австро-Венгрии. И, конечно же, неподражаемый, глубоко мной любимый и почитаемый Томас Манн. «Волшебная гора». «Иосиф и его братья». Моя настольная книга «Доктор Фаустус».

Кто полюбил Манна, не может не увлечься Германом Гессе. «Степной волк». Мрачная фантасмагория «Игры в бисер». Последние «всплески» умерщвляемого мифа. Потом – мертвая тишина Макса Фриша, Генриха Белля, Петера Хандке. И уж совсем кладбищенский холод в фильмах Фассбиндера, Хайнеке или Доннерсмарка.

Европейский миф сопротивлялся. Великолепная предсмертная судорога – роман, систематизировавший мифы о графе Дракуле. Немецкий кинематограф двадцатых. Борис Карлов. Носферату. Франкенштейн. Чудовищная попытка воплотить миф о великой империи в рамках ХХ века в форме гитлеровского третьего Рейха. Восторженное художественное оформление выхода из могилы этого государства-зомби в кинематографическом гимне Лени Рифеншталь «Триумф воли».

Отчего великий мифотворец американского государства Фрэнсис Коппола вдруг затеял и снял грандиозный фильм о Дракуле? Не удовлетворен мифами о «Крестном отце»? В последние тридцать лет Америка заполонила мировые экраны грандиозными фильмами-снами. И в этих великолепных иллюзиях мы видим беспрерывно возникающие и рушащиеся империи (не только государства, но и смыслы).

«Куда приводят мечты?». Или «Константин». Там люди свободно путешествуют в бескрайних раскаленных пространствах ада. Ползут и скалятся чудовища, уроды, рушатся здания, скалы. Свистит иссушающий ураганный ветер, летят в кровавых отблесках хлопья жирного пепла. Посреди этого кошмара маленький человечек ведет разговоры с самим Сатаной (как Киану Ривз в «Константине»).

Во всех «Терминаторах» - все уже разрушено. Оттуда, из будущего разваленного мира, как провозвестники грядущего хаоса, в сегодняшнюю действительность вторгаются дети будущего хаоса, якобы для того, чтобы предотвратить неотвратимую катастрофу.

Уникальная трилогия братьев Вачовски «Матрица». И очень странная последняя лента Дэвида Линча, откровенно названная «Внутренняя империя».

Американец (Линч) бежит во внутреннюю империю, уводит за собой всех остальных, не понимающих, что внешняя империя обречена и неизбежно рухнет. Особенно откровенна сновидческая структура империи явлена в «Матрице».

Рациональный американец не может служить источником воли в «обломовском» (российском) ее понимании. Нет обратного движения животворной воли дремлющего наяву человека наверх – через миф, литературу, кино в «тело» государства. Это тело – мертво. И овеществлять живое тело (его живость) в текучих формах империи и невозможно, и ненужно. Слава Богу, есть фабрика грез, иллюзий. Они еще способны производить «надувных женщин». Чуткие, взяв в руки кинокамеру, погружаются сами в море внутренней империи, являя неподражаемые образцы изощренных снов. Вечно дождливый и мрачный Годхэм в «Бэтмене». Циклопический подземный Зеон в «Матрице». В Зеоне – реальность. А окружающая нас действительность, люди, города, солнце, небо – потрясающей глубины сон. К тому же имеющий компьютерную природу. Спрограммированный. Рассчитанный. Дающий сбои и самовосстанавливающийся.

Киану Ривз  (Нео) и его подельники постоянно дрыхнут. И в сон (из реальности) они впадают в результате подключения через штырь в затылке, законтаченный на компьютер. Нео, якобы избранный, способен быть живым не только в утробе ржавого подземного корабля, но и в пространстве электронно-компьютерного сна, фантасмагорической иллюзии. Избранность среди живых подтверждается не только сверхъестественными способностями, но и сверхъестественным чувством, нетипичным для компьютерного мира, – любовью. Какая-то кривоносая баба (типичная американская мосластая дылда), вся в коже, и есть объект высокого вожделения, концентрированно выражающего избранность, служащего ее постоянным источником.

Наглое, броское, потрясающе снятое, но стопроцентно «высосанное из пальца» изображение на экране внутренней империи сна – наркотик, без которого умирающее тело американской империи жить не может.

Вся эта искусственная громада явленных в снах гигантских городов, планет, миров (великолепные «Чужие») - как огромный кислородный баллон, постоянно находящийся в подключенном состоянии при дряхлеющем теле разлагающегося, выстроенного на рациональных началах огромного государства и его неимоверно распухшего от гамбургеров населения.

Разрушители иллюзий, братья Коэны, в фильме «Старикам здесь не место» в качестве одного из главных персонажей выводят беспощадного убийцу, который таскается по дорогам с огромным кислородным баллоном, вышибает мозги каждому, кто подвернется под руку, струей кислорода, пропущенного через стальной наконечник. А в «Бале чудовищ» (еще одной киносенсации, режиссера не помню) старый палач городской тюрьмы перемещается по комнате в инвалидном кресле, опять же вооруженный кислородной подушкой и дыхательной маской.

Коппола со смаком снял «Дракулу», напророчив, как в «Апокалипсисе», скорую катастрофу стране, из которой миф потек, как кровь из вен самоубийцы.

      



Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Деловая переписка

  • Деловая переписка

    ПРОКУРАТУРА ЧУВАШСКОЙ РЕСПУБЛИКИ Депутату Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации Молякову И.Ю. Уважаемый Игорь Юрьевич!…

  • Деловая переписка

    ПРОКУРАТУРА ЧУВАШСКОЙ РЕСПУБЛИКИ Депутату Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации Молякову И.Ю. Уважаемый Игорь Юрьевич!…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments