i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Питер. Декабрь-январь 2015-2016 года. 56

Брел между черными деревьями, наткнулся на памятник Есенину. Выросшая из сельского фольклора его певучая поэзия (в начале ХХ века на нее появился спрос), прижилась в городе не сразу. У рабочего - свои частушки. Питались они иной ненавистью. Овсянико-Куликовский (и прочие) настаивали (реакционеры гнилые) на искусстве «сытых». Литературное слово и классический стиль творили представители правящего меньшинства. Да и то редко. Писак нанимали, летописцы славили князей да бояр. Богатые монастыри, по части литературной и живописной, отрабатывали щедрые подношения власть имущих. Горький (и все левые) обижались. Не богатеи, а народ - вот истинные творцы простого слова, музыки, живописи и прочей вышивки и резьбы. «Ревнивца Отелло, лишенного воли Гамлета и распутного Дона-Жуана, - утверждал Максимыч, - создал народ прежде Шекспира и Байрона». Испанцы в народных песнях пели «жизнь есть сон» раньше Кальдерона, а мавры-магометане это же самое утверждали раньше испанцев. Ржали над рыцарством раньше Сервантеса, хотя заслуги высших сословий в деле «доведения до ума» всего, что напел «постой народ», никто не отменял.
Есенин случайно затесался в круг людей, которые возомнили дело интерпретации «народного» важным среди человеческих занятий. А про «народ» и забыли. Бальмонт заявлял про символизм: скрытая отвлеченность и красота сливаются так же легко и естественно, как в летнее утро воды реки гармонически слиты с солнечным светом. Барские сочинения раздражали народ. С восемнадцатого века, когда зачинался в России рабочий класс, фольклор его стал злым, беспощадным. Толстой «цапался» с Иоанном Кронштадтским, город ненавидел царя и толстопузого богатея, разночинная интеллигенция грызлась друг с другом. На хрена народу «символисты», если по городам распевали: «Долго ль нам терпеть/ Царский гнет и плеть?/ Ай да царь, ай да царь/ Сумасшедший государь!» А в кабаках? - «Я последний день гуляю/ На отчаянность иду./ Все лопаты изломаю,/ Завтра робить не пойду». Костерили Морозовых, Третьяковых, Рябушинских, Щукиных! А что пели в окопах «японской» войны - и вспоминать не надо. «Завтра робить не пойду». Что-нибудь подобное могло быть у Есенина? Как не «робить», если косить надо, и хлеба осыпаются? Надвигался взрыв. Стоило лишь внимательно послушать, о чем говорят простолюдины, что выпевают в пьяном угаре.
Треугольник: Зимний, Смольный, Таврический - место высочайшего напряжения русской истории. Причем здесь Есенин! Современные ваятели низвели поэта до уровня садово-парковой скульптуры (Посейдон с трезубцем, девушка с веслом).
Пошел к пруду. Много народу катается. Расчистили пятно - и на коньках. Грохот петард беспрерывен, сад освещается огнями, светло, словно днем. В сиянии праздничных огней резвящиеся на льду люди - либо бледно-синие, либо фиолетовые. Дорожки на льду, словно языки, которыми водная гладь «облизывает» берег. Один длинный язык не занят. Встал у самого берега, смотрю сквозь стекло замерзшей воды на дно. Его хорошо видно: серо-желтое, песчаное. Отошел на метр - видно. И с двух метров все видно, и только потом тьма поглощает донный песок. Страшно-черный провал. Лед - толст. Но страх, что треснет, и можно оказаться в ледяной воде, - силен. Спешу к берегу.
Шагая к выходу, думаю о черном цвете как символе ужаса и жестокости. В недалеких семнадцатых-восемнадцатых годах большевики (диктатурой и словом) удерживали власть. Убрали не только кадетов, но и анархистов, и эсеров. Госвласть соединили с единственной партией - единоначалие. Разруха и раздрай гражданской войны. Рабочую гвардию уговаривать не надо. Шли в ЧК и в Красную армию. Кто не хотел - брали заложников. За два года - пять миллионов штыков. Семьдесят пять тысяч царских офицеров встали на сторону красных (тех, кто показывал «норов», - расстреливали). В «белых» частях из ста тридцати тысяч царских офицеров осталось тридцать тысяч. Интервенция (приперлись за запасами того, что поставили по договорам Николашке-царю). Попы-обновленцы. Белочехи (сорокатысячная вооруженная банда, которую везли во Францию через Владивосток). Крестьяне (из-за продразверстки) начали отворачиваться от большевиков, потянулись к Деникину с Калединым, Каппелю с Колчаком, Дутову и Краснову. Самостийники на Украине (пришлось малость пострелять киевских любителей говорить на «ридной мове» в сопровождении пулеметов). В городах съели всех лошадей, сожгли всю мебель, от похлебки из рыбьего клея тянуло блевать. Чоновцы вышибали «хлеб» на прокорм пролетариата, а селянин не давал хлеба и «чоновцев» резал и стрелял. Все это - одновременно, день и ночь, без роздыха.
Все толще лед. Все гуще темень воды там, у Таврического, где все происходило быстро и беспощадно. Грохотали не петарды, а пушки. В Ивановской «башне» взбудоражено подвывали поэты, и Гершензон сходился в поединке с Философовым.
Tags: Питер
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments