i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 273)

Когда в Поваровку на родительские дни приезжали отец с матерью, Лариса проводила с ними беседу о том, что я у них не совеем обычный мальчик. Мальчик, прямо скажем, редкий, и меня нужно беречь и лелеять.
Я это услышал случайно, краем уха. Отец после этих слов рассмеялся своим привычным, громким смехом: «Да ну, чушь все это. Нормальный парень. Просто сейчас превращается в подростка. Все это проходили». Но мама отнеслась к словам заинтересованно. Столько сил, энергии, любви вкладывала в меня – и вот результат: посторонний человек сообщает свое мнение – да, из пацана получается именно то, чего мама так страстно желала. Ее сын необычный человек. Его нужно беречь. Любая мать к сыну будет относиться с любовью. Моя же мама была той женщиной, которой не нужен был любой сын. Ей нужен был лучший сын. Мама, как умная женщина, понимала – это не результат природы, это плод огромного труда, который никто, кроме родителей, не совершит. Она годы работала надо мной (над Олежкой и над Мишей). Лариса была тем человеком, кто сказал, что труд ее не напрасный.
Когда услышал небезразличное слово обо мне от Ларисы, был какой-то особенный родительский день. С мамой и папой мы пошли за корпуса, туда, где росли мелкие березки и елочки. До забора, отделявшего лагерь от леса, было метров двадцать. Была особая трава – длинная, мягкая, густая. Мелкие фиолетово-синие цветочки. Переваривал необычные слова, которые услышал о себе от Ларисы.
Родители не знали, что я слышал эти слова. Вот уже год внутри меня в Нагорном открылось второе «я», распахнулось стерео-пространство. Я начал тихонько разговаривать с самим собой, и мне по-особому стали нравиться картины в музеях. Ощущалось мое отстранение от других, непохожесть. Это было приятно только для меня. А тут другой человек говорит (и хорошо, приязненно говорит) о моей непохожести на других. Как это чувство сладко!
Олежка сидел на коленях у матери. Родители навезли всякой вкусноты. Был ананас (первый раз ел ананас в апреле, когда отец вернулся с огромным тортом «Киевский» из Киева). Была «Фанта» - пей - не хочу, сервелат, буженина, виноград и конфеты с темным, тягучим ликером.
Ко всему я оказался особенным. Казалось, мама сладко переживает слова вожатой, так, как будто медленно, с наслаждением ест шоколад с ликером или потягивает шампанское.
Отец не переживал. Он был весел, шутил, смеялся. Легкость подмосковного леса в тот день была с нами и для нас. Она была в душе, распахнутой окружающему миру. Стояло послеполуденное солнце, высоко распахнулось безоблачное синее небо. Сидели в тени молодой березки. Это было незабываемо.
У Олежки вожатый был молод, но поработал военным переводчиком в Египте. Оказался вожатым в Поваровке. Личность мутная и тяжелая. Мне было известно, что ждет Олежку, когда выяснится, что он сикается по ночам. В его отряде было еще несколько таких ребят. С утра весь отряд выстраивался в шеренгу, а «обоссышей» выводили вперед. Дети держали перед собой мокрые простыни со следами ночного недержания. Друг против друга стояли «обоссыши» и весь остальной отряд. Сикались только мальчики. Мальчики же, с обоссанными простынями, стояли перед строем. И, естественно, перед девочками.
Стояния боялся Олежка. Когда я упросил его пойти переночевать в отряд, дня два он не сикался. Он вообще решил не спать. Держался две ночи, засыпал только на рассвете. На третью ночь описался и был с утра выставлен перед строем. Это был удар. Олег примчался ко мне весь в слезах. Надо было что-то делать. Я решил пойти к вожатому, поговорить, чтобы он больше подобных вещей не делал. Предупредить: если это не прекратится, то придется обратиться к начальству. Все это было крайне неприятно, но пошел. Влетел в комнату, где сидел вожатый, и, с выпученными глазенками, с ходу начал орать что-то нечленораздельное - про жестокость и про то, что они маленькие, а он над беззащитными издевается.
Вожатый опешил, потом попытался остановить мои вопли. Один раз, второй. Но у него ничего не вышло. Выпалив все, что думал, выскочил за дверь. Быстро пошел прочь от корпуса. Вожатый что-то кричал мне вслед.
В отряде ждал Олежка. Ему интересно было, что я сказал вожатому. А что можно было сказать? Что дело сделано наполовину? Вернее, вообще не сделано, поскольку вожатый ничего не понял из моих криков. В общем, лучше бы не начинал эту бодягу, если в итоге струсил.
Действительно, струсил. В отряд к Олегу больше не пошел. Но и Олег уже не просился ночевать ко мне. Он отправился спать в отряд. С тех пор перестал сикаться по ночам. Много лет спустя рассказал, что как только во сне хочется писать и появляется соблазнительный унитаз, так тут является темное лицо переводчика. Лицо зловеще шипит: «Обоссыш». Брат сказал, что почувствовал, как мне тяжело. Ему стало жалко, что я так мучаюсь из-за него, и он решил больше никогда не писаться.
Прекратил ли вожатый-переводчик, после моих криков, выставлять «обоссышей» перед строем? Брат говорил, что если бы не этот придурок, то он долго бы еще мочился в постель.
Прошедшая в лагере слабость брата была единственным сложным воспоминанием о Поваровке. Все остальное можно назвать затертым словом «счастье». Это была не школа, довольно мрачное заведение. И не музыкалка, с ее долбежкой и пучеглазой учительницей по сольфеджио. Другая жизнь и другие люди.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments