?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Под конец мероприятия клонило в сон. Не давал дреме воли. Но она ласково подкрадывается, льстится, гладит. Не закрыть бы глаза. Профессора, что в Думе за консультантов, имеют голоса тихие, вкрадчивые. Голос думского докладчика - родной брат сладкой дреме. Слова, расползающиеся патокой по залу, записываю. Подлая ручка норовит выскользнуть из ватных пальцев. Мозг устал. Взнуздать его – необходимы сильные раздражители.
Шопенгауэр с Ницше - про ужас смерти. Нет богов - и смерть единственный абсолют. Человек - монада. Два простых выхода: сдаться в безнадеге; обожествить себя. Но человек - божество не просто в страхе перед смертью. Он в ужасе за свою бесценную жизнь. Ужас можно ослабить, если предположить, что жизнь - не бесценна. Прихлопнуть могут. Например, сосед. Мать-природа (землетрясение), или пробравшееся в потроха (рак). Когда кончина в кишках - боль, страдание. Слабый человек - дайте поскорее умереть, но не в страданиях (лучше всего во сне).
Собираюсь в Музей Отечественной войны 1812 года. Толстой с его романом. Глаза начинают слипаться. Шуршит речь очередного умника. Продукт мозговой деятельности, как снотворное. Равномерный звук без смысла раздражает, не дает уснуть. Мысль, воплощенная в слова так же ласкова, как и дремота. Чуковский? Маршак? Дремота и зевота. Битва с Наполеоном при Бородино. Оживление в мозгу. Распахнутыми глазами пялюсь на докладчика. Еще живее бегут размышления при воспоминании «Исповеди» Толстого. Произведение свидетельствовало - писатель был в кризисе по поводу смысла жизни. Начитался Шопенгауэра. Западная скверна одолевала.
А кресла в малом зале желтоватые, хорошо прошитые, мягкие. К трибуне вышла женщина со странной фамилией Великая. Толстой писал роман «на грани»: безусловное принятие ужаса смерти, а потом - радость жизни. Только Андрей Болконский воспрянул (образ вечного дерева) - как война. Там и погиб. Толстой воевал. Видел беспощадную гибель «в натуре». Героизм отчаяния - может, здесь выход. Жестокий рок накрывает все человеческое: плохое, хорошее, светлое, темное.
Вижу, как Д.З. поднялся с кресла, тихонько пошел к выходу (а Миронов давно покинул президиум). Мероприятие ведет некто щекастый, губастый, похожий на постаревшего барчонка. Завершают. Выключают диапроектор, через который транслировались диаграммы, графики. Раньше Д.З. сидел на 16-ом этаже. Теперь в другом помещении, с приемной. В ней А. поит меня «капучино» с пышной пенкой. Не конфетки, а маленькие шоколадки с орешками. Входит Д.З. с шумными дядьками. Один страстно убеждает: «Сто процентов! Все получится». - «Игорь, - говорит Д.З., - идем в кабинет, посмотришь». Допиваю кофе. Дрема слетела. Поднялся, направляюсь в кабинет. Вышли возбужденные мужчины, а их сменили бывалые дамы. Из-за неприкрытых дверей послышалось: «А вот и мы…». Шорохи. Что-то звякнуло. Раскатистый смех. Заглянул в кабинет. Сидят за столом с бумагами. Прощаюсь. Д.З.: «Едешь? Посиди». - «Нет, - говорю, - надо успеть в филармонию». Д.З.: «Ну, ладно. В штабе отдашь».
Целлофановый мешок с брошюрами. В фойе приходится рассовывать «посылку» в рюкзачок. Вспоминаю Д.З., его слова: «Ну, вот теперь здесь мой кабинет». Неприятно. Толстой в «Исповеди» пришел к идее любви, что сильнее страха смерти. Тезис сомнительный. Любить можно и смерть. Специфично все это, но допустимо. Ощущение жизни можно облекать во что угодно - все будет уменьшено до собственных масштабов. Стремление выйти за границы «Я» - это действие допустимо. Не любовь, а жгучее любопытство - хождение по краю неведомого. Достоевский поддался рулетке (Толстой в «рулетку» наигрался на четвертой батарее, в Севастополе). Страсть к игре у Федора Михайловича вскрылась после не совершенной над ним смертной казни. Он был слабее Толстого. Всю жизнь потреблял за игорным столом суррогат древнего Катарсиса. Приготовился умирать, да, вдруг, жив остался! Не хилый перелом.

Latest Month

August 2018
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner