i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (продолжение - 12)

Очередной отрывок из моей книги "Заметки на ходу". Желаю приятного чтения:



Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне
Посвящается маме и отцу
ПЕРВОЕ ПИСЬМО ДРУГУ

Нелишне напомнить, что цензурные комитеты одно время располагались прямо в университете.

Ельцин с Путиным (а до них Горбачев) натворили дел. Но за итоги не ответили. И не ответят оттого, что схема та же, что при царях. Царь (президент) – хороший (он за народ). Чиновники (бояре) его обманывают и подводят. Вот если бы царь узнал правду, то порядок бы навел.

Царь – помазанник божий. Проводник божественного произвола. Творец законов, гарант их неукоснительного исполнения. Но он же – единственный, кто может эти законы не исполнять. Абсурдность, непостижимая для западной логики и рационального политического устройства, давно на Западе (не без жертв, конечно) утраченная.

Идея: Бог – контролер и покровитель Царя. Царь – контролер и покровитель своих подданных. Но в силу того, что Царь, в действительности, всего лишь человек, то с божественной полнотой «покрывать» десятки миллионов подданных он не в состоянии.

Эту «мистическую» функцию восполняет специфический в России слой чиновничества. Мистика заключалась в том, что чиновники в деятельности своей имели целью не обслуживание интересов и более удобное устройство жизни подданных, а выполнение этой мистической функции божественного (по мощи) всевластия Царя. Суть деятельности чиновничьего люда во все времена состояла в символическом подражании отношения Бога к Царю. Они, служащие, подражали в этом формально, не имея юридического статуса проводников божьей воли (как это было со жреческой кастой в древних государствах).

Эта формальность воплощалась, с одной стороны, в стремлении «не мытьем, так катаньем» повысить свой статус, «урвав» кусочки власти у Царя (стремление стать новой жреческой кастой – любовь к званиям, рангам, чинам, лентам и орденам); «перехватить» толику мистического Божьего покровительства напрямую; умалить роль Царя-посредника, а в удобные исторические периоды, предав, Царя же и уничтожить (февральская революция).

С другой стороны, при невозможности «одолеть» царскую власть чиновники подражали царскому насилию. Они мстили своему же государству, воплотившемуся во всевластии Царя, который насильничал над чиновничьим сословием. Бог богом, а реально «в узде» держать всю эту «братию» можно было только насилием. «Взгрел» чиновника (особо умел это делать Петр I), тот «взгреет» подданных. При таком раскладе исполнение разумно прописанных законов, призванных усиливать удобство существования народа, в планы чиновников в России никогда не входило. Подражая в насилии царю, формально служащие ни за что не отвечали.

Насилие и безответственность, сдерживаемые лишь страхом, ниспадая к социальным низам, усиливались многократно. Разрушительная русская нелепица брала свое начало в явлении совершенно бесплотном – в особых отношениях Бога и Царя. Ужас, столь шокирующий западного человека, заключается не столько в этой необъяснимой нелепости, сколько в том, что система, порождающая ее, повторяется раз за разом. Проходят столетия, но суть не меняется. И еще более ужас нарастает, когда при этой неизменности абсурда страна, нация все живет и живет. Вымирает, захлебывается в несправедливости, но делает это медленно, с «чувством и расстановкой».

И рождается обоснованное, все более нарастающее опасение – а может, это судьба? Может, это гниющее, разлагающееся тело, и нас, столь здоровых, обретших живительные прививки демократии, права, разума и сдержанного расчета, заразит безысходной противоречивостью и неизбежно сведет в могилу? Мы-то, вопреки утверждению, из Гоголевской шинели так и не вышли. А западному человеку попасть в нее – ой, как страшно.

Это Фукс может писать про невозможность владеть полнотой божественной власти. Он-то пишет, а цари, владевшие этой самой полнотой, остро чувствовали не только ее непомерную тяжесть, но невозможность эту являли на практике.

Удивительно – в Европе различных (порой случайных и неприспособленных) людей, не «тянувших воз абсолютизма», давно избавили от этого груза. В России – нет. Непонятно -  человек не может быть носителем абсолютной власти, но в России – несет ее и несет сквозь века и эпохи. И делает это за счет только одного – жестокости. Простой человек (пусть и царь) не может быть жестоким 24 часа в сутки. Важнейший признак «мудрости», залог долголетия правителя в России – не в полном отказе от жестокости, а в точном знании ее дозы, необходимой для добавления в кипящий бульон исторических обстоятельств, народных настроений, желаний, разочарований, народной дурости и покорности.

Для России принцип боговоплощенности власти носил бутафорский характер. «На Бога (Царя) надейся, а сам не плошай». Всегдашняя отделенность власти от народа. Всегдашняя разделенность российских социально-исторических процессов. Цари (вожди) – лицедеи, актеры, в силу бутафорского характера боговоплощенности. Царь Иван Грозный, вечно пугавший подданных своим оставлением престола. Сам – в Александровскую слободу. Вместо себя – ряженого. Тех, кто эту «игру» с народом раскусил и, исходя из соображений корысти и разумного расчета, поддерживать ее отказался, – под нож. Новых посредников между богопомазанником и народом найдем – опричников.

Не любил ли и Сталин театр? Очень любил. Оттого он периодически наведывался во МХАТ и Большой, оттого лично вычитывал пьесы и «подкармливал» киношников с актерами, что учился, учился и учился актерскому мастерству. Ему же не пьесы нужно было ставить, а пленумы, съезды, парады, заседания Верховного Совета, выборы. Отсюда – большой «сталинский» стиль в архитектуре, литературе, балете и песенном творчестве Дунаевского с Шостаковичем.

Он, Сталин, хоть и вождь всех народов, но постановочному мастерству учиться предпочитал у профессионалов. Любил учиться у Ивана Грозного. Как и он, «шерстил бояр», выкашивал, знал «шакалью» породу всякого чиновничества (этой кастрированной жреческой касты). Правда, в силу исторических обстоятельств «навел» несколько волн опричнины, имел не одного Малюту Скуратова. Все так же любят актеры (вплоть до Петренко) изображать колоритнейшую фигуру вождя: трубка, усы, акцент. Какой образ для подражания оставил нам Сталин!

Мейерхольд был неплох. Но театр «строил» потенциально небогатый идеями для гигантских постановок, сценой для которых являлся весь огромный СССР, а действующими лицами – весь народ! Мейерхольда убили! И что? Сколько их, лицедеев и клоунов, в «ливер» покрошил тот же Петр? Весельчака Меньшикова не тронул. Как Сталин, Булгакова.

Наряду с «дозой жестокости», «профанностью» абсолютизма есть и третий важнейший компонент власти лидера в России – безответственность. Здесь – изощренность власти, способность к которой на Западе давно утратили. Да и как сохранить класс, если Сигален Руайяль зачем-то спорит с Николя Саркози, Меркель со Шредером, а Обама с Маккейном? Эти спектакли настолько убоги, что недостойны даже захолустного сельского клуба. Вы попробуйте, как нынешние русские вожди, так «приобщиться» к власти, чтобы время, проведенное в ней, прошло для «приобщившихся» без всяких последствий! Жестокость, профанация, безответственность как естественное исполнение божественного произвола – вот вам идея!

    

Ленин хотел схему порушить. Сам писал декреты, желал (как исключительно честный человек) ответить за их последствия (старший брат его, чистый и светлый Александр, был ему примером), но не успел. В неизлечимой болезни, невыясненным пока образом, не помогли соратники.

Впрочем, и Ленин никуда не делся. Вынужден был пойти на поклон к «буржуазным специалистам». Государственную машину революция сломала, да не доломала.

Сущностные бытийные установки остались прежними.

А славянское братство? Данилевский провозгласил освобождение братских славянских народов из-под ига чужеземцев важнейшей задачей и государства российского, и народа. Цари идею поддержали конкретными действиями, войнами на Балканах. И Ленин, марксист и интернационалист, скоро-скоро после революции проговорился: история сделала так, что патриотизм теперь поворачивает в нашу сторону.

А как он мог не проговориться, если без этого никакого социализма в отдельно взятой России построить было просто немыслимо? Сами же члены царской фамилии (А.М. Романов незадолго до своей смерти в начале 30-х годов) заявляли об обреченности белогвардейцев. Они, мол, на словах были патриоты, а на деле поддерживали интервентов, жили и воевали на деньги врагов России. Большевики же на словах братья всем европейским рабочим, стояли на страже русских национальных интересов, а Ульянов, не щадя своих сил, протестовал против раздела бывшей Российской империи.

Услышав это, мой осоловевший биолог-экспериментатор начал медленным голосом рассказывать о Ленине-немецком шпионе (большевики в опломбированном вагоне – живая бомба в тыл воюющей России). «Немецкие» деньги. Брестский мир. Самоопределение наций. Федеративность и автономии. И, наконец, мировая финансово-еврейская закулиса, которая интриговала на уровне повыше немецких шпионских затей. Парвус. О Парвусе мы говорили, наверное, с полчаса. Мне пришлось признать факт, что Парвус при решении вопроса: Троцкий или Ленин - агитировал «поставить» на Ильича.

Дорогой друг! Я не буду воспроизводить наш разговор о Парвусе, поскольку мое описание поездки от Нижнего до Симферополя станет и вовсе неприлично большим. Но не могу не описать суть основных возражений моих, высказанных о свободе воли человека, которая, по мнению моего собеседника, и есть движущая сила истории. А поскольку разгадать ее движение невозможно, то нечего пытаться рационально подойти к ее изучению.

Разное понимание «воли», убеждал я биолога-экспериментатора, уже чувствуя некоторую усталость не от духоты даже, а от бессмысленности нашей дискуссии, есть постоянный фактор различия Запада и России. Но и постоянный фактор единства эпох в их развитии.

На Западе «воля» есть синоним организации, целеустремленности в достижении цели, стремление к максимальной организованности в делах и мыслях. В сочетании «свободы» и «воли» центральным явлением оказывается «воля». Может быть, многое для обретения именно «волей» заглавного статуса сделал немец Шопенгауэр. Волю он рассматривал в смысле космическом, «человеческую огранку» ей придал Ницше, политическую – Гитлер (фашизм), бытовую – нынешний вариант скучнейшей немецкой формы демократии (и не демократии вовсе, а слепка с железно организованного немецкого производства).

Давно в прошлом осталось восторженное оформление гитлеризма в художественных формах режиссером Лени Рифеншталь с ее «Триумфом воли».

Волевые изъявления, «пропитанные» свободой, могут развиваться только в одном направлении – в выборе все более многообразных и эффективных способов совершенствования организации человека, общества, производства. Собственно, «свобода», в западном ее исполнении, воплощается, прежде всего (а сегодня уже – и только), в ничем не ограниченных экспериментах по созданию все новых и все более изощренных способов организации, в безостановочном усилении (можно даже сказать – «углублении») эффективности человеческих манипуляций (духовных и социальных).

Шопенгауэр про волю писал после Канта, а у Канта всякий опыт, который отличается от мимолетных, ни на что не годных впечатлений, обретает статус только после воплощения в какое-нибудь понятие. Да, эти понятия меняются вместе с жизнью. Но, хоть «река» человеческого опыта и меняет свое русло, неизменным остается наличие «берегов».

Впрочем, «заключение» буйства свободы в «прокрустово» ложе воли началось задолго до Канта, и здесь стоит покопаться в многовековой традиции религиозной схоластики, в писаниях католических теологов, в материалах католических соборов. Ницше, вталкивая «свободу» в миф о бесконечно волевом существе «белокурой бестии», пытался вырваться за «красные флажки» (не смог, оттого, может, и свихнулся). Уворачиваясь, он заявлял, что в понятиях, в сжатом виде, воплощается весь процесс развития обозначенного явления, а эту «гремучую смесь» зафиксировать определением никак невозможно. Определить можно лишь то, что не имеет истории.

Людвиг Витгенштейн обращал внимание на практическое предназначение понятий и терминов. Они – для общения, его средство. Связь между людьми происходит в определенной природной и социальной среде. И философствование – это, собственно, и есть исследование формирования понятий за счет и ради общения, осуществление связи в постоянно меняющихся условиях. Понятия, а также практика и способы их применения с определенными целями – еще одна попытка расширения «зоны свободы» в достаточно узком коридоре «воли» в ее западной интерпретации.

Но ни Ницше (с его попыткой расширить «зону свободы» за счет неопределимой истории понятий), ни Витгенштейн (с его вольной зоной применения понятий в конкретной среде общения) не могли по определению разрушить подчиненность свободы воле. Воля выступала ограничителем свободы, а иногда и вовсе становилась для нее «тюрьмой». Два взрывоопасных «начала» так взаимодействовали в западной культуре, что взаимно друг друга ограничивали. Механизм западного мышления и поведения создавался элементарной, базовой «регламентацией» свободы со стороны воли.

Дело дошло до профессионализации такого отвлеченного умственного занятия, как философия. Мол, жизнь сама по себе, а метафизика и гносеология (два столпа «профессиональной» философии) – сами по себе.

Отсюда – мертвенность, этакая «гангренозность» западного существования. А ведь классическая философия – это исключительно жизненное явление. Зародившись в Греции, философия не была отвлеченным занятием. Это было начало множества фундаментальных, социальных проектов – от государственного устройства, экономического уклада до системы образования и предпочтений в искусстве.

Платоновская Академия просуществовала девять веков. Через Блаженного Августина социальные техники, лежавшие в основе важнейших направлений человеческой общественной активности, не просто сохранились, но и «пропитали» духовную ткань Средневековья. Миф о Спасении не занял бы центрального места в средневековой культуре, если бы не обрел, через философскую практику, статуса социального проекта.

От древнегреческих мыслителей брал свое начало математический «квадриум»: астрономия, геометрия, арифметика, музыка. От афинских софистов – такие дисциплины, как диалектика, риторика, грамматика.

Правда, социальная конкретика в Средневековье ограничивалась в основном оправданием существующего социального порядка. Но уже в эпоху Просвещения отвлеченное мышление вновь заняло столь же важное место (а в действительности более важное), что у древних греков и римлян. Это мышление задает  рамки всему огромному новаторскому социально-практическому проекту.

Да и в эпоху Нового времени ни Декарт, ни Гоббс, ни Локк, ни Фрэнсис Бэкон не собирались объявлять себя «профессиональными мыслителями», а философию чем-то особым. Метафизика для них была пусть и коренной, но всего лишь частью «древа познания». Верхушкой же этого древа была этика.

Хорошо сформулировал суть философии как социального проекта Карл Маркс в 11-м тезисе о Фейербахе. Надо, чтобы философы не просто объясняли мир. Важно, чтобы они его меняли.



Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments