i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 258)

У русских талантливых эгоистов так насчет вольных путешествий здорово все получается не только оттого, что они умудрялись собрать огромное количество млеющих в страданиях придурков. Они, эти русские вольники, в отличие от западных гулен, тоже нехило набирающих различных полоумных (Энди Уорхол, Пикассо, конечно же, Дали – бабы, между прочим, в основном, русские), еще имеют наглую привычку проверять – а не остался ли я один в своих творческих мучениях. А страдает ли рядом кто по поводу того, что страдаю я. Если выясняется, что млеют вокруг тебя не слишком интенсивно, то вся сила охренелости и борзости, набранная там, в запредельных мирах, обрушивается на бедных жен, любовниц, детей и почитателей. Гнев бывает страшен. Удержу нет.
Маркс писал себе и писал. Умучил жену ровно, без истерик. Жена была не против этих постоянных доз смертельного яда со стороны мужа. Умерла тихо, счастливо.
А что Толстой? Напротив. Ляг, умри тихо. Время пришло прекратить сладкие путешествия духа. А как там моя Софья Андреевна? А как там дочурка? Ах, негодницы, прижились, успокоились подле вулкана, против человечища великого. Уйду, уйду в армяке и лаптях и сгину не дома, а на какой-то станции Остапово. Ну, не истинный ли сладострастник? Все сладострастие и разврат осуждал, и хитро очень («Крейцерова соната»). Сам же в самом сладострастном месте человеческой жизни сидел, был там царем и богом, а почитателям давал почитать «Отца Сергия».
Достоевский тоже хорош. Анну Григорьевну, трепетную, юную мазохистку, поволок в Баден-Баден. Знал же, черт, что ради рулетки за границу прется. Нет, преданную и молоденькую нужно с собой взять, испытать девицу в деле. Все проиграл, приполз к девушке и выпросил обручальное кольцо. И тоже проиграл. Будто бы плакал, когда просил кольцо. Может, и плакал. Но кайф-то параллельно какой пер! Мол, попалась девица. Эта все мои безобразия через себя пропустит, перестрадает, да еще и рада останется.
А еще русские удивительно чуют запах вольности в других. Как звери. Только это зверье не простое, а в каком-то изысканном человеческом воплощении. Чутье на человечинку. На Западе этого нет. Оттого они кажутся нам такими тупыми. Мы же им кажемся ненормальными. Ленивыми и пьяными. У нас лень и пьянство идут по кредиту. Русский человек быстро суть схватывает. Потом уж детали не интересуют. Чего копаться-то, если, в принципе, все ясно. Ску-ко-та! А не выпить ли нам, вольным людям, не уйти ли от этого моря серости?
С того далекого ноября побрел по миру, словно фантастическая лохматая медуза. Спросят, поглядев на меня: «Что за урод – грудь спереди и сзади разорвана, в башке зияет дыра, оттуда лезут в разные стороны какие-то балки, рейки, бегут пронзительные лучи, да прут всполохи. Видно, пламя. То ли желтое, то ли темно-красное. Эта образина бормочет, мычит, щелкает зубами!»
Летом 74-го меня сочно избили. В последние майские дни мы с классом убирались возле школы. Одноклассники являлись мне уже в «стереоварианте», а значит, можно было от них отстраниться. Отстраниться от всей школьной жизни. В классе обсуждали отъезд за границу Солженицына. Были настолько развитые, что всех это волновало. Меня Солженицын не интересовал. Интересовал мужик, который, дико напившись, сидел в туалете, обняв унитаз, и с этим унитазом разговаривал.
Отец уехал в Киев, а мама взяла с работы профсоюзные путевки, и мы отправились в пансионат на Клязьме. Были весенние каникулы, стоял солнечный март, и я катался на санках с высокого холма, сбегавшего к реке. Пришлось проложить извилистую трассу, а у самой кромки берега тормозить – лед уже начал подтаивать, был тяжелый и серый. Снег, наоборот, был синий и крупный, как поваренная соль.
Полдня я тренировался в клубе на рояле, полдня, до ужина, съезжал на санках. На берегу реки, впервые увидел фотоаппарат «Полароид». На вершину холма вышла группа людей – несколько женщин и мужчина - в пестрых импортных куртках. Прыгал мужик - благообразный, с сединой уже, но какой-то по-детски несерьезный. «Хотите, - громко кричал дядька-мальчик, - фотография будет прямо здесь и сейчас. И не просто фотография, а цветная». Женщины, как бывает на прогулках с мужиками, почему-то визгливо смеялись и переминались с ноги на ногу, как лошади. «Хотим, хотим», - визжали они и накатывали на дядьку-мальчика возбужденными лицами.
«Какие дуры», - подумалось мне. Но машинка, которую мужик держал в руках, заинтересовала. Я-то посидел за проявлением фотографий. Хотел съехать на санках, но притормозил. Мужик поставил женщин под корявую сосну, направил на них машинку и сделал снимок. Женщины подскочили к фотографу, заверещали: «Где, где?» Тут из-под брюха машинки выполз маленький белый квадратик. Мужик схватил его, заорал: «Ага! Раз, два, три», - и я увидел, как на квадратике бумажки проявляется что-то яркое, цветное. Бабы заорали: «Ура! Здорово!» - и стали требовать еще фотографий. Но мужчина заявил, что это – дорогое удовольствие, бумагу нужно возить из Америки, а женщинам хватит и одного снимка.
Потом этот мужчина-мальчик клеился к матери. Мама сходила с ним один раз на танцы. Вернувшись с танцулек, сказала, что ухажер странный, вроде уже седой дядька, но внутри – мальчишка. «Вот ты, Игорь, гораздо серьезнее этого взрослого человека».
Мужика-мальчика мне и довелось увидеть пьяным. Дядька одет был хорошо – алый джемпер, темно-синяя рубашка, голубые джинсы, он сидел задницей на полу, обхватив ногами унитаз, а голову держал над толчком и блевал, блевал, блевал.
Во мне работал стереомеханизм свободы, а потому, даже самым чудовищным картинам, удивлялся не полностью. Казалось бы – дальше ехать некуда, тебя должно захватить и взорвать изнутри. Нет. Картина события, пусть и самого непривычного, не занимала всего внутреннего пространства. Пространство было бесконечным. И все виделось со стороны. Всегда есть место, чтобы отступить.
Мужику было тяжело. Ворот синей рубахи был в чем-то белом и зернистом. Будто это был рис. Человек тяжело дышал, но, перед очередным приступом тошноты, глубже наклонял седую голову в унитаз, утробно рычал: «У-у-м-м!» Высовывал голову – и жадно дышал. Где он так напился? Сочетание – детское личико – седина – крутая одежда – сортир – голова в унитазе. Колоритно. Такое видел в первый раз в жизни. К тому же подкупала доверительность, привычность, что ли, с которой дядя общался с толчком. Будто это не впервой.
Главное – дядины глаза. Тело страдало, ерзало вокруг унитаза, как вокруг родного. Было трогательно. Но глаза – белые, чуть навыкате и мертвые. Много таких глаз видел позже, когда вернулся в Новочебоксарск. Молодые пацаны пили. Крепко – пьяным легче драться. У них были такие мертвые глаза.
Олежка, брат, в пансионате был с нами. Но катался на санках я один. Олежка не мешал. Из этого пансионата я, мама и Олег ездили в Клин, в дом-музей Чайковского.
Иначе стала восприниматься музыка. До того, ноябрьского, вечера мне нравились и Моцарт, и Бах, и Шопен. Там дух уходил в бесконечность, на этой линии вздымала свои валы музыка, а может, и мелко, дробно лохматила край пустоты. Теперь это была не просто линия. Душа стала объемной, и ее наполнила музыка. По всей окружности вспыхивала, разгоралась, вздыбливалась волна звуков. Мелодия проникала внутрь, в напряженную глубь души, все приходило в движение. Казалось, вот-вот этот воздушный шар духа оторвется от точки стабильности и унесется вдаль. Но нет. «Точка стабильности» оказывалась сильнее самой прекрасной музыки. Душа никуда не летела.
Вивальди, Моцарт, Бах, Чайковский и Гайдн. Их музыка, казалось, вот-вот одолеет «точку стабильности», перевалит тяжесть души, заставит слиться в единое целое меня и моего внутреннего собеседника. Но этого не происходило. «Холод жизни» (кажется, так говорил Пушкин) не ослабевал. Музыка подсказывала, что холод есть и что всего холоднее – жизнь. Трусость и знание собственной трусости. Тут же – самозлорадство над глубиной собственной трусости.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment