i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 255)

В тот ноябрьский вечер в Нагорном все внутреннее пространство по-зубному загудело, набухло. Поужинав, отправился в библиотеку. Было пусто, только мерцали фарфоровые статуэтки в хрустальной горке. Меня ждало чтение Александра Дюма. К концу 73-го года «Три мушкетера» еще не были прочитаны. В библиотеке пансионата собрание сочинений Дюма стояло свободно, а сами «Три мушкетера» были не растрепанные, не сальные. Роман Дюма заметил давно, еще в первый приезд, но «Мушкетеров» берег. Сначала Диккенс и Жорж Санд.
В тот вечер подумалось – пора. Дюма захватил. Был страстный интерес. Въезд д’Артаньяна в Париж, встреча с Рошфором. В душу «всунулся» этот д’артаньяновский Париж – с кривыми узкими улочками, клоками сена, конским навозом на проезжей части, повозками, лавочками и, как казалось мне тогда, особым воздухом.
Не выдержал. Встал, прервав чтение. Оделся. Вышел из корпуса. Дул сильный теплый ветер. Деревья раскачивались и гудели. Пошел с территории пансионата в непроглядную ночь, не туда, где при свете дня, с пригорка, открывался вид на реку и леса за нею. Вышел к краю леса. Впереди простор и пустота. Глаза ничего не видели. За спиной шумел лес, путая ветер с мелодией каждого дерева. Впереди, в долине, ветер освобождался и шел над землею ровно и вольно. «Один и тот же ветер, - подумалось мне, - а какой он разный «за» и «передо» мной. И тот, что передо мной, в долине, - лучше». Вот с этим словом «лучше», с ощущением, что вольный ветер лучше, как будто лопнули мешковатые, но непроницаемые стенки моего тела.
Грудь, со спины и спереди, там, где соски от ужаса похолодели, уменьшились, разлетелась на неровные куски. Пошло туда, в долину, вместе со свободным, вольно поющим ветром. Все поперло наружу. Чувство тесноты в груди исчезло, не только от свежести воздуха, но и оттого, что прорвалась наконец-то злая духота.
Моя главная магистраль духа вместе с ночными курантами, клоуном Енгибаровым, Сталиным, Каутским, читальным залом, черным ноябрем и «Спасом Златые власы» встала с разбившейся плоскости. Рыкнул гром, и направляющая стала объемной, ожила, сквозь взорванную грудную клетку ушла в небо. Видно было, как, вращаясь, медленно, тускло мерцая, она рвет и рвет вглубь небо, и там уже не моя, а чужая исчезает в высотах. Нет, это был не луч, бьющий в небеса из маленькой точки. Это был стержень высокого стремления, неяркое, но мощное, стягивающее к себе и преображающее пустоту, бескрайнее небо.
Все «вперилось» из развороченной грудной клетки в небо. Туда уходила вкусная, аппетитная похоть с напряжением стыдных мест. У начала ног все горело желтым, неспокойным пламенем, шло выше, разливалось в душе, будто кто-то злорадно и радостно кричал: «А вот и я!» Но, порезвившись вокруг сердца, лизнув язычком мозжечок, желтое пламя похоти понимало, что мелкое хулиганство кончилось, путь наружу открыт, и можно изливаться до бесконечности в темное пространство, преобразуя его по-своему, под себя, уносясь вдаль на крыльях ветра. Стыдные места становились не стыдными, а великими и простыми. Чувства и мысли становились главными. Маленькое, тщедушное тельце лишь давало начало великим потокам, которые не были физическими, ощущаемыми, но как же они полно ощущались. Их ощущало не тело. Они были так великолепны, так мощны и прекрасны, что сливались воедино с потоками воздуха, да и с самим космосом. Знаем ли мы до конца, что такое ветер? Нет, не наш, земной, а ветер космоса, идущий из края в край, на котором покачиваются звезды и планеты.
Может, вольно душе моей и мыслям, в то далекое мгновение, стало оттого, что с самого моего появления на свет во мне уже жил этот ветер мира? Смешно, мелко моя маленькая жизнь натягивала на дикие струи этих течений свои символы, ассоциации и сравнения. Мелкота эта ширилась, обрастала подробностями.
Швейная машинка бабули и понятие точности. Горячие беляши, истекающие соком, и чувство Уральска и золотого песка реки Урал. Вырвавшийся на волю член и рев самолетов. Клоун Енгибаров и любовь к черной и четкой осени. Как все это жалко, душно. Между постройками души метались ветры мира. Им становилось все теснее. Человек начинал задыхаться. Убогое, в конечном итоге, пропитывалось духом бесконечности. Все неотвратимее.
Вот он – взрыв, уход в бесконечность, освобождение от тесноты. Убогий скарб не выкидывался, но становился иным. Переделка шла мгновенно. Плоскостность исчезала, все получало объем, оживало, переливалось.
Вроде, память о бабулиной швейной машинке или маленьком золотом самолетике на лацкане пиджака у дяди Вадима. Но это уже не память о чем-то конкретном, нечто иное - живое и вечно меняющееся, пролезающее, наслаивающееся на что-то. И это иное тут же оживало и раскрывалось.
«Аллюра три креста», - кричал веселый и поддатый дедуля. Этот его крик сливался с баяном дяди Вадима и матерью, ожидающей Олежку. Всплывала валяльная фабрика, арыки на улицах Уральска и арбузы на бахче. А также желтые штаны на лямочках, мотоцикл «Урал», на котором я носился по берегу реки, и бабуля в гостинице среди приятно пахнущих простыней. Все это произвольно смешивалось, соединялось в великолепные или безобразные картины.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments