i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (продолжение - 11)

Снова представляю вам отрывок из моей неопубликованной книги "Заметки на ходу". Для тех, кто нечасто заглядывает в мой блог предлагаю выбрать в облаке тегов слева словосочетание по названию книги для лучшего понимания нижеизложенного:



Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне
Посвящается маме и отцу
ПЕРВОЕ ПИСЬМО ДРУГУ

Разорванность русской истории – есть миф, во всем устраивающий нашего противника. В обиход запустил его Чаадаев своим уже первым «философическим письмом». Мол, Россия просто обязана самораспяться ради решения «проклятых социальных вопросов» (как это сделал Христос ради спасения человечества). И тем спасти Запад, искупить долгие века бессмысленной, бесполезной своей истории.

Пушкин за несколько месяцев до гибели ответил своему другу (и когда-то учителю) письмом, которое так и не отправил. Он принимает идею жертвенности, идею слияния России и Европы, но понимает все это иначе, чем Чаадаев. Россия жертвует благами просвещения, уходит от западной «нивелировки», но сохраняет тем самым свою самобытность. Это есть миссия и великая услуга человечеству.

Потом уже «навалились» славянофилы, а вот Достоевский в Пушкинской речи проповедовал «всемирность» русской души. Задабривал неизвестно кого, мол, всемирность завоюет Россия не мечом, но братской любовью. Удел Европы, всего арийского племени русским так же дороги, как и сама Россия. В общем, примирял славянофилов и либералов, отчего либералы речь его приняли с восторгом, ведь, по сути, Достоевский был за Чаадаева, но против Пушкина.

Эстафету подхватил Владимир Соловьев. В Европе, мол, выработаны универсальные начала. Их нужно усвоить, даже ценой исчезновения национального и народного своеобразия. Народность – начало разъединяющее, а следовательно, и антихристианское. Иван Аксаков возражал Соловьеву, грубо заявляя, что тот нагло лжет. Так что нечего на Троцкого всех собак вешать. Впрочем, история России едина. На каждого Соловьева – свой Аксаков. На каждого Троцкого – свой Сталин. Чаадаев же утверждает, что мы замкнуты, обособлены от мира и причиной тому – Православие. Оно как бы христианство, но какого-то второго сорта.

Правда, в некоторых письмах он проговаривается о благотворности объединенности России. Будто бы само Провидение создало нас слишком великими, чтобы быть эгоистами. Нам поручены интересы человечества. Мы научили Запад тому, до чего он никогда не доберется, станем средоточием европейской мысли. Таков будет долгий результат нашего одиночества.

Но слово не воробей, тезис о необходимости «преодоления» неполноценного православного христианства нашел практическое воплощение в разрушении храмов в конце 20-х годов ХХ столетия. И здесь единство двух Россий, преемственность и связь. А то, что будет «шикарно», никто не обещал.

Обреченность России за собственный счет решать проблемы социального порядка всего остального мира высвечивает в Чаадаеве черты чуть ли не пророка социалистической революции. Здесь предвосхищение умственного переворота, который почти через век так удивит любителей блоковской поэзии. Блок, наслушавшись «музыки революции», в отличие от «европейца» Чаадаева, прославлял азиатскую, дикую стихию. Она, явленная прежде всего в «Скифах», призвана разрушить привычную европейскую цивилизацию и установить у смуты, безвременья новый порядок.

Блоковская поздняя «азиатчина» шла в конечном итоге от чаадаевско-соловьевской традиции и распахнула, по преемственности, не светлые перспективы после гибели России, обязанной принести себя в жертву, а ужасную бездну, где «черный вечер, белый снег, ветер, ветер».

Сам Чаадаев и любил, и ненавидел Россию. Он явил основу противоречивости русской души и сознания, красной нитью пронизывающей всю нашу горькую историю, намертво сшивающей ее в сплошное полотно стоицизма и выживания. Философ разделил любовь к Отечеству и к небесам. Между Богом и Родиной установил он невидимую, но ощутимую преграду.

Как же Чаадаев мог не поступить так, если гражданские институты власти, система права, принятая на современном Западе, накрепко слилась, буквально «спаялась» с национальными традициями западных народов. У нас же никаких подобных институтов и в помине не было – ни при царе, ни при Сталине и уж тем более при путинистах.

«Русская философия» - явление довольно странное, к философии в ее западном понимании имеющая довольно отдаленное отношение. Лишь Франк да, может быть,          

Шпет (каковы русские фамилии!) пытались взять мысль свою в «европейские клещи».

Запад неинтересен своей однозначностью, «устаканенностью». Там уж если бунтарь (какой-нибудь Фуке) «ломает» железные конструкции западной системы подавления, то четко представляет, что он делает. Подобный «бунтарь» смотрит на главный способ закабаления западного человека – отвлеченные логические построения «чистого знания» - будучи сам ими «пронизан», имея о них полное представление.

Наши мыслители-литераторы ничего подобного по жесткости и однозначности создать так и не сумели. А все оттого, что – пространство, холод, движение в противоположном от всех остальных направлении. Они – на юг (колонии и рабы). Мы – на север и в Азию (вольные чукчи, лукавые мусульмане, модоточивые мурзы). Оттого мифы – самодержавие, православие, парадность – несформировавшиеся. А «абсолютную» монархию, крепостное право, систему образования, цензуру и «зависимость» от всех этих «свинцовых мерзостей» различных свободолюбцев, темных крестьян и развращенного дворянства совсем не стоит оценивать «по-западному», как тотальный запрет и подавление.

Да, Салтычиха! Но и Салтыков-Щедрин. Странный помещик Толстой. Еще более странный помещик Огарев. Крестьянам дал волю, отдал им бесплатно земельные паи, да еще и деньгами помог. Потом стал строить заводы, а рабочим устроил (тогда, в середине XIX века) социализм. В итоге прогорел и в последние годы жизни занимался судебной тяжбой со своей бывшей супругой, которая «оттяпала» у благоверного (с помощью Панаевой, гражданской жены Некрасова, еще одного помещика) то ли 200, то ли 300 тысяч рублей.

Сам Некрасов - дворянин, игрок и удачливый топ-менеджер самого «раскрученного» в царской России «медиа-ресурса», когда-то пушкинского «Современника». Ведь как о народе страдал, как грозно ставил столь милые разночинцам (Чернышевским, Писаревым, Добролюбовым) вопросы: «Кому на Руси жить хорошо?»

Вся эта неопределенность, зыбкость переходит от одной эпохи русской истории в другую. И не сможем мы определить, хорошо это или плохо. Важно – есть. И важно – объединяет. То, что у западных «ниспровергателей» - новизна и парадокс, у нас (если хорошо покопаться в хламе очерков, статей, мемуаров, заметок, записок, писем, эссе, стихов, повестей и романов) дело уже «обозначенное», обдуманное и успешно позабытое. Идентичность России в том, что в ней стабильно, из века в век, никем не установится никакая идентичность. Это почему-то «пугает» наших западных «заклятых друзей».

Произнося этот (и для самого меня не очень понятный) монолог, видя некоторую неудовлетворенность в лице моего собеседника, я тут же поспешил привести пример из нашей реальности. Когда грузины вторглись в Южную Осетию, а 58-я армия дала отпор, по радио «Свобода» я услышал, как один комментатор из американского «Newsweek» заявил: у российской армии на марше вид устрашающий. Это наполовину Сталинград, наполовину Безумный Макс. Разве не просили наполеоновские генералы наших вести «войну по правилам» и усмирить партизан, резавших французов по лесам?

Григорий Сковорода по-нашему, по-русски, намешал антологию с гносеологией в одном котле, да так, что смесь эта начала «распадаться» уже внутри самого образования. Уж чего удивляться, если потом у Толстого, естественно, органично для отечественного читателя вдруг со страшной силой «заработала» дубина народного гнева. Тут не до гносеологии сделалось всем.

В России никогда не могли просто делать мыслительную работу. Размышляешь о бытии, ну и размышляй себе. Придумай методологию. Выработай категориальный аппарат, в общем, подготовь инструменты, а уж потом «вырезай фигурки».

У нас до «инструментов» (и уж тем более до фигурок) редко доходит. Тут же начинаются самопознания, самокопания. Все заканчивается изысканным, подчас с трагическими последствиями, психологизмом. Хорошо, если страдающий работник, в редкие мгновения трезвости, успеет передать на Родину: «Скажите им, чтобы они ружья кирпичом не чистили». Чаще так и подыхает под забором (или где-нибудь в «проклятущем» Лондоне), искрошив все внутри себя, словно бритвой, в кровавый хлам, да так и не успев все это «вывалить» на всеобщее обозрение.

Дорогой друг! Мое нудное многословие в диалоге с соседом по поезду и есть, собственно, этот бесстыжий акт. Прости, но, в некотором роде, я использую возможность выговориться, хотя не знаю, интересно ли это тебе. Хорошо, если вся моя писанина тебя просто утомит. Хуже, если взбесит своей бесцеремонной противоречивостью. Но уж терпи!

В силу «мутности», пронизывающей все наше историческое существование, - продолжал я свою «душную» речь, - какая-нибудь истина давалась нам только с нагрузкой: пострадать нужно было. У нас в России истина рождалась не просто в процессе познания, но из страдания как такового. Пострадать за правду. «Не в силе Бог, а в правде». Русскому не истина нужна, а правда. В самом слове – мутность, неопределенность, психологическая неуверенность. Будто, исстрадавшись, так и не обретает человек покоя в обретенном знании, все спрашивает: «Прав, да?» И как-то так, только у нас, на Родине, сложилось – единственным средством, утоляющим неуспокоенность в истине, неуверенность во всем, является страдание. Все эти «пуды соли», которые почему-то нужно съесть, «поля», которые, если не «пройдешь», то и не проживешь. Никто не поверит «небитому». Шолоховская «Судьба человека». А вот это: «Я знаю точно, дело прочно, когда под ним струится кровь!» - ну, что это такое? А это Россия, это мы, хоть при царях, хоть при генсеках.

Все, что связано с истиной, у нас не абстрактно, а кровожадно. «Подлинность» пороли и, естественно, добирались до сути. «Вся подноготная» - рви клещами ногти, все сразу расскажут! А если загнать несколько иголочек? «Добиться правды» - не усердие имеется в виду, а наша, исконная, жандармско-ментовская практика.

«Слово и Дело!» Это не то, что, если сказал, то сделай. В России иначе. Даже если подозреваемый во всем признался (Слово!), его все равно мучили (Дело!). Это для того, чтобы закрепить в сознании несчастного: правду ты сказал не потому, что такой «хороший». А оттого, что боялся расправы. И источник этого страха – власть. Значит, и единственный источник правды – это тоже власть, а никакая не свободная человеческая воля.

Посошков, русский экономист-самоучка, написал в XVIII веке сочинение «О скудости и богатстве». По-европейски, вольно анализировал. Итог: скончался в Петропавловской крепости.

Какие-то предсказатели, некто Авель, засаженный на 20 лет в острог только за то, что предсказал время царствования нескольких царей.

Филипп Беликов. Анна Иоановна сослала его в Тобольск за вольнодумство. Оттуда ссыльный просил вернуть его обратно. Он за это, мол, две книжки научные (одна по экономике, другая по астрологии) напишет.

Вернули. Чтобы удобнее писалось, закрыли в Шлиссельбургскую крепость. 18 лет сидел. Одну книжку, правда, написал. Да власти посчитали ее малоценной, а автора -  безумным. Математик Николай Морозов (теория многомерного пространства) творил несколько десятилетий там же, в каземате Шлиссельбурга. Так привык, что, когда вышла вольная, уезжать с острова, из тюрьмы, отказался.

Огромных пространств внешних власть российская не боялась. Она решительно их осваивала. Препятствий народу в этом деле не чинила, способствовала расселению на новых территориях. Пространств человеческого духа боялась неимоверно, всячески закупоривала внутреннюю свободу. «Не сметь свое мнение иметь!» Создавалась уникальная историческая «бомба», когда десятилетиями плененная воля духа взрывалась со страшной силой. Взрыв приобретал характер землетрясения, ибо было пространство, на котором вольный ветер раздувал в гигантский пожар жаркие язычки пламени, вырвавшиеся изнутри какого-нибудь вспыхнувшего наконец бунтаря.

Стенька Разин. Бескрайние волжские просторы. И он с «восставшим народом» плывет в челнах. За борт кидает молодую княжну.

Бесконечные оренбургские степи. Конная армия Емельяна Пугачева. Осада Оренбурга. Венчание в Уральске. Говорят: русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Нужно понимать – бессмысленный не оттого, что от глупости, а оттого, что от души, от сердца (притча о вороне и вороненке из «Капитанской дочки»). Беспощадный – не от жестокости. А от бескрайности. Масштабы потрясали. Было же где развернуться!

Восстание Яна Жижки по жестокости не уступало «русским делам». Да вот где ему, народному вождю, было развернуться, в самом центре тесненькой Европы, по какой бескрайней реке плыть со своими товарищами? Вот и топтались на убогих пятачках в соплях и крови. А бунтовали все по пространствам «внутренним». Ломали устои, экспериментировали. Много веков мудрствовали монахи-схоласты. Чем не восстание против истинного духа христианства? В итоге оплели живое тело «веры» стальными путами рациональной логики.

В результате – Коперник, Ньютон, Декарт. Упорядочено, потому что тесно. Бессмертная фраза Фаины Раневской из «Золушки»: «Эх, разгуляться мне негде, королевство маловато!» - придумано Шварцем.

На Руси никогда не маловато. Каждому царю свой Разин. Каждому Петербургу свой Дон. Каждому Никону своя боярыня Морозова.

Какой «вольный Дон» в Швейцарии? Кипело, кипело, да через Жана Кальвина все и застыло в буржуазной скукотище! Была, конечно, во Франции Вандея, так и страна (пусть и скучная) все же самая живая из всех европейских.

Воля – вовне, тюрьма – внутри, вот единый русский стержень! Что придумал Николай I, когда зародилась разночинная вольница? Начал покорять пространство и время – построил железную дорогу. Чем «компенсировал» Александр II вольнодумцев и разночинцев? Не только реформой, но и  разветвленной сетью железных дорог, а уж Александр III и вовсе «двинул» на Восток, к Китаю, к Тихому океану. Ударными темпами началось возведение Транссиба. Пошли по азиатским степям Пржевальские и Семеновы-Тянь-Шанские. Столыпин вешал крестьян, но и высылал на Восток и в Сибирь.

А вот «путешественники» в бескрайних степях духа (сперанские, радищевы, шады, чаадаевы, киреевские) признавались бунтовщиками, умалишенными.

Тютчев решил поступить иначе. Он не стал заранее «бравировать» своими «умственными» предпочтениями. Не стал сразу вставать в позу потенциальной жертвы. Он добровольно «сдался», желая поделиться с властью сокровищами собственного духа, таланта, ума. Власть раскусила маневр, «дары» не приняла, а поэзию своего чиновника-дипломата использовала в пропагандистских целях. Стал он цензором по иностранной литературе.

Алгоритм неизбежно повторился при большевиках. Воли вовне стало на порядок больше. Освоение Арктики. Комсомольцы – на самолет!

Цари на Восток «двинули», Иосиф Виссарионович Сталин это движение «поддержал» и продолжил, заявив что-то вроде: «Раз и навсегда нужно усвоить ту истину, что, кто хочет торжества социализма, тот не может забыть о Востоке».

Непрерывность основных векторов развития русской империи очевидна. Да, в своем «восточном стремлении» Россия иногда совершала неудачные действия. Например, пыталась участвовать в разделе Китая на западный манер и получила в итоге поражение в русско-японской войне.

Злорадствовали советские деятели по этому поводу? Отнюдь. Тот же Сталин четко обозначил непрерывность русской истории в основных, пространственных устремлениях. Когда СССР разбил Японию, Сталин, в сентябре 45-го года, прямо указал на эту преемственность. Сначала русско-японская война и поражение России. Потом – интервенты-японцы в Гражданскую. Затем Хасан и Халхин-Гол (Вторая мировая, собственно, и началась не в 39-м, а в 31-м, когда японцы напали на Китай, и  к 39-му были убиты десятки миллионов китайцев). И вот -  победа СССР над японской военщиной.

То, что сказал об этой победе Сталин, вполне мог бы произнести и Александр III. Вождь, как известно, заявил, что поражение русских войск в 1904 году оставило в сознании народа тяжелые воспоминания. Оно легло на нашу страну черным пятном. Народ же верил, ждал, когда Япония будет разбита. Сорок лет ждали люди старого поколения. И вот этот день наступил.

Путин с Медведевым от этого мощного движения никуда не денутся. Опять «возобновили» БАМ, упорно тянут газопроводы и нефтепроводы в Корею и, конечно же, в Китай. А вот японцев (с их территориальными претензиями) даже Ельцин не «переваривал». Путин же китайцам «легко» подарил два острова.

И уж если говорить об ужасе нашей истории, непостижимой для Запада, то с Востоком нас «роднит» глубина «ужаса». Там тоже в этом деле нет дна. И здесь – чуждость рациональному Западу. Но на Востоке дело серьезнее: там ужас теснейшим образом переплетен еще и с «тайной». Если уж мудрствуешь не в меру, то лучше заниматься этим (подобно Чернышевскому  с Достоевским) где-нибудь в далеком поселении в Восточной Сибири. Где-то там, в Чите, «отрабатывает» эту стародавнюю «русскую» схему капиталист-новатор Ходорковский. Он пишет письма «во глубине Сибирских руд» и переписывается с Чхартишвили.

На Западе от претензий власти (церкви) уходили посредством теории двойственной истины. Зачатки ее проклевываются у Сократа с Платоном и доживают до Канта.

В России размышляли о разуме и вере. И веру пытались выставить как средство познания более универсальное, чем разум (вот посошковы-то с морозовыми и сидели в острогах).

Нечто положительное здесь было -  на Западе и сами спасаются от разлагающего все и вся рационального начала за счет различных форм мифотворчества, смягчают, так сказать, противоречие оценки и факта.

Сознание русского слабо затронуто разлагающими рациональными «поползновениями». И представление веры, начала эмоционально-психологического в качестве формы абсолютной истины, обнимающей собою политическую, религиозную и физическую сферы, во многом являлось отражением географических, природно-климатических и имперских условий присутствия русского народа в истории.

Власть в России во все времена поощряла не просто «пространственную свободу», но и бескрайнюю волю в вере. Это делалось практически насильно, что вызывало в ответ здоровый народный скептицизм (читай частушки, прибаутки и поговорки). Тюрьма духа, как это ни парадоксально, оформлялась волей в вере. Свободная мысль буквально задыхалась в глухих, жарких пуховиках веры. В 1905-м шли с иконами, веря в царя-батюшку. Веру эту вспороли, полетели кровавые пух и перья (хорошее словосочетание – «разодетый в пух и прах»). Но народный скептицизм не помог – уже скоро верили в Сталина и в светлое коммунистическое завтра.

Хорошо сказал (на склоне лет) один из главных цензоров России Тютчев: самое бесполезное в этом мире – иметь на своей стороне разум (тут-то и раскрываются в истинном свете его пророчества про «особенную стать», «умы», «аршины» и «в Россию можно только верить»). Нет здесь никаких восторгов по поводу тайны русской души. Здесь – разочарование в разуме.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Питер

    Последняя и самая короткая запись о моей майской поездке в Санкт-Петербург.

  • Снова Питер

    Выкладываю предпоследнюю часть моего видеопутешествия в Ленинград.

  • Отрывок из моего видеопутешествия

    Предлагаю вашему вниманию третью часть моего фильмика о поездке в Ленинград:

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments