i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Category:

Заметки на ходу (часть 254)

Хаос впечатлений, мыслей и чувств раздражал, порой доводил то до бешенства, то до безразличия. Вздорный Олежка собирается прыгать с шестого этажа, а мне наплевать. Ухожу вовсе из комнаты. Прыгай, если хочешь. Отец летит в Киев (практика у них была, что ли) и привозит огромный торт. Едят, нахваливают. Пробуют ананасы, которые к приезду отца купила мама. Восторг. Вкусно. Ананасы ели впервые. Но мне не нужно ни тортов, ни ананасов. Ни крошки, ни дольки. Мне, видите ли, противно это есть. Никто, впрочем, не расстраивается. Торт и ананасы уходят «на ура» и без меня.
Мне лучше поговорить со старой тетей Машей. Отцовская знакомая. Отец везде умудрялся находить странных людей и вести с ними разговоры. Та же тетя Маша. Какой-то заводик недалеко от парка культуры и отдыха. Производит лимонад. А тетя Маша заведует то ли сменой, то ли линией по разливу ситро.
Сидим, после ЦПКиО, втроем, пьем холодный лимонад, беседуем. Понимаю, что старуха имеет отношение к дяде Васе, капитану-артиллеристу, который подарил отцу аккордеон «Партизан» да еще и настоящий револьвер. Видимо, нехило выпивающая женщина была в батарее у дяди Васи медработником. К бабе Маше раза два приезжал на заводик. Разговаривали о войне. Баба Маша не удивлялась мне. Рассказывала охотно, а меня называла Игорешкой.
Опять же Олежка. Пошли всей семьей гулять на улицу Горького. Пошли с отцом, а у кинотеатра «Россия», у памятника Пушкину, встретились с мамой и Олегом. Они как раз возвращались с репетиции из хора. Собрались идти в Политехнический музей. Политехнический и Исторический музеи понравились мне размахом композиций, изощренной, непыльной конкретикой. В Зоологическом музее конкретика была, но и пыли было достаточно.
Вдруг отец – он был в хорошем настроении – воскликнул: «Гулять, так гулять», - и вместо Политехнического мы отправились в ресторан. Он располагался рядом с памятником и редакцией «Московских новостей». Собственно, это был не ресторан, а кафе то ли грузинской, то ли восточной кухни. Пришли, заняли столик. Прибежал официант, дал две лепешки горячего лаваша и скрылся. Ждем десять минут, двадцать, полчаса. Хочется есть, один лаваш мы потихоньку дощипали. Официанта нет, заказ – лагман и шашлык – не несут. У меня портится настроение. Внутреннему взору открывается хлам души. Угрюмо озираю это на пространстве от головы до сердца. Многое шевелится, все недоделано и то ли «кровоточит», то ли течет «березовым соком». Ни одна, ни другая школа не окончена. Плаваю плохо, и куда приплыву – неизвестно. Рукосуй (себя-то обманывать не нужно!). От этого противно. Размышления на тему собственной отвратности занимают все внутри.
Тут исчезает Олежка. Он сидит у стены. На стене плотная золотого цвета занавеска. За нее и проваливается младший брат. Видно было, что он засыпает. Мать с отцом о чем-то оживленно беседуют и не замечают, что Олежка тихо куда-то исчез. За занавеской был длинный коридор. Видно, что брат куда-то провалился. Надо бы было сказать родителям. Но, в момент печальных созерцаний, прилетела тяжелая мысль: «Мне-то что до того, что брат пропал?» И я ничего не сказал.
Олежка задремал и выпал за занавеску. Там он очнулся, увидел, что лежит в коридоре, и решил не возвращаться. Отправился путешествовать в глубь здания. Добрался до кухни. На кухне его не спросили, откуда он. Думали – чей-то ребенок, кто-то привел его с собой.
Родители хватились – нет Олежки. Забегали, в итоге обнаружили «путешественника» на кухне. Обрадовались. Нам тут же дали и лагман, и шашлык. Я в это время молчал, хотя знал, где брат. Сидел с задумчивым видом за столом, пока родители искали Олежку.
Почему не сказал? Черт его знает – не сказал, и все. Не чувствовал никакой вины. Напротив, считал, что сделал все правильно.
Терпеть не могу рестораны. Как это? Человек обслуживает человека. Как официантам не противно это делать? Нужно ждать. А зачем? Времени много? Возьми сам поднос, купи щей и котлету с макаронами, быстренько покушай и живи дальше. Сидишь, как дурак, ждешь, когда придет целый, здоровый человек, чтобы перед тобой прогнуться. К тому же – дорого.
Выехали в Нагорное. Уже при подъезде к дому отдыха показалось, что внутри все как-то разбухло и увеличилось. «Плоскость», на которой лежали мои «духовные сокровища», оставалась плоской, но пошли неясные «шевеления». «Столбы» и направляющие не сдвинулись, но стало понятно: сейчас все сдвинется, поползет, смешается. Будто началась возня с зубом. Нехорошая привычка: расшатывание – болезненное и приятное – треснувших, надломленных, выпадающих зубов. На расшатывание уходит иногда больше недели. Чувствуешь: зуб стоит крепко, но уже не так. Чуть-чуть повернулся вбок, чуть-чуть вылез наружу. А может, и нет. Но появились не очень приятные, но весьма пронзительные, ложащиеся на голые нервы, ощущения. Зудит мясо десен. В зеркале – все на месте. В том числе и тот зуб. Но пальцы – уже во рту. Слегка трогают подозрительный зуб, пытаются покачать. Тут уж игривый язык суетливо мечется меж слюны, «гонит» пальцы – толстые и грубые – изо рта. Мол, вон отсюда! Только мне, трепетному и нежному, дано обработать этот закапризничавший зубик. Язык гладит, беспрерывно облизывает, боязливо отскакивая в пещеру рта, воспламеняющийся зуб. В движение приходит вся внутренняя оболочка рта. Становится совсем самостоятельной, играет, то истончаясь почти до сухости, то набухая до тяжелых капель. Ясно, что зуб то ли стонет, то ли нервно прибаливает. И действительно начинается легкое пошатывание. Сильнее пошатывание – сильнее зуд. Язык мечется все трепетнее и настойчивее. Что-то щелкает, лопается внутри, у самых корней. Мозговой хруст здавшегося зуба.
Когда отходили молочные зубы, то на зуб хватало дня два-три. Щелчки и хруст крохотной кости, однако в пяти сантиметрах от мозга, низвергали зуб из родного гнезда. Тут появлялись пальцы (а один раз я даже использовал стальные кусачки) и, под сухое похрустывание, выламывали побежденный зуб из мясной ямы, налитой черной кровью и тяжелой, охватывающей голову, сладкой чесоткой.
На взрослый резец или клык времени уходит больше. Желтоватые зубы куда медленнее сдаются языку и пальцам. У зубных врачей не был тринадцать лет. Даже с обезболиванием зубное сверло в одном из самых и интимных, и открытых мест твоего тела (дыра, ведущая внутрь, а там, черт его знает что, - то ли душа, то ли мысль) – сильное впечатление. Нет, чужих в собственном рту нам не надо.
Нынче зубы рушатся медленно – сначала уходит вовне один слой. Вынув кусочек – блестящий и мокрый, – долго рассматриваю его, пытаюсь представить, как же он сидел на зубе. Повертев, кладу в коробок из-под спичек. В этой коробке все мои зубные обломки за последние 20 лет.
Куски зубов интересны. Только что изо рта, они живые, влажные, как будто еще дышат. Чувствуется – это мое, и тело еще дышит в лад с обломком. Но уже через час это просто мертвый, сухой кусочек кости. На обломке проступают углубления, ложбинки, а под увеличительным стеклом видно, как желтоватые прожилки бегут по малюсеньким каналам. Уже через час дырочки в обломке открыты, откровенны. Эта откровенность есть маленькая смерть.
В начале 90-х зубы крошились интенсивно. Сегодня, в 2010-м, что осталось, то осталось. Пасть моя выглядит ужасно. Но ничего не болит. Оставшиеся зубы торчат, как гордые рифы в беспокойном океане страсти. Разве наш рот не страстен? Все радости и страхи, восторг и ужас отпечатываются на устах (печать на уста). Все же широко открывать рот не очень удобно. Редко приходится ржать. Но если что-то рассмешило, то открываю свою пасть и хохочу, вывертывая наружу все, что осталось от когда-то великолепного ряда – черные ямины, острые обломки. Провал человеческого рта, с жалом языка, с похотливым блеском слюны, чрезвычайно интересен. Гораздо привлекательнее, чем рот с белым рядом зубов. Зубы не крошатся? Значит, остались надежные бойцы.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment