i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 249)

Главные критерии выбора дали родители, сводив в Третьяковку и Пушкинский музей, наполнив домашнюю библиотеку художественными альбомами и книгами про настоящую жизнь. Ну, а уж прикладные вещи (о том, как сидят трусики на попках или лифчики на грудках) мне пришлось делать самому.
В полутемной пыльной комнате, у разбитого пианино, трепетно листал западные журналы. Ненадолго перестал играть Гайдна. Сама комната находилась внутри памятника советского конструктивизма 30-х годов. В башке у меня витали образы Коненкова. В области сердца роились женские задницы в кружевных белых трусиках. За окнами расстилалась чудесная и непонятная Москва. И слышен был вечный гул великого города.
Мог ли я, чувашский мальчишка, представить, что через год, с волжского берега, с Ельниковской рощи, окажусь в такой необычной обстановке, с такими дикими, но, несмотря на опасность, прекрасными мыслями и чувствами. В танцорской раздевалке и на складе реквизита, в черном пустом зале ДК во мне прорезалось, как росточек из зерна, ощущение страшной тесноты. Мне был тесен мой мозг. Но особенно невыносима была теснота души. Душа стала мучиться, страдать. Так из неведомых пространств стал подавать признаки жизни дух. Душе было страшно, что в ее маленькие пределы ввалится нечто огромное и великое. Не выдержит. Ее разорвет. Тесно стало душе, и дух подал свои грозные признаки там, в Москве, на Новослободской.
Между прочим, так называемые стринги (это когда вместо женских трусиков тебе хотят втюхать – а втюхивают, конечно же, мужчине, а не женщине; стринги покупают для того, чтобы со временем раздеться и показать всю эту прелесть мужчине) мне не понравились сразу и решительно. Что это за убогие веревочки? Что это за нищенские лоскутики? Да еще на какой-нибудь рыхлой, обвислой заднице. Да за дикую цену. Нет! И еще раз нет.
В Москве же, в академии, впервые увидел журнал «Америка». Был в заведении газетный киоск, где дефицитнейший журнал был в свободной продаже. Там же продавался и журнал «Англия». «Америка» была изданием формата крупного, как будто сразу пытавшегося задавить размерами и блеском. «Англия» - маленькая и квадратненькая книжица. По душе пришлась «Америка». Но и «Англию» листать было интересно. Отличные небольшие снимки. Кабинетики, уставленные красивыми безделушками. Изумительная по яркости, стриженая травка газонов вокруг каких-то замшелых церковных развалин. Сэр Пол Маккартни в домашних шлепках посреди множества разбросанных гитар. Стиль в журнальчике был. Вот напора и страсти – нет.
«Америка» же брала за живое обращенностью только к тебе одному. Фотографы из «Америки» весь мир распахивали перед тобою. «Америка» первой половины 70-х «раздевала» догола, до самых мельчайших подробностей (качество фотографий было ого-го!) и весь мир, и саму себя. На тебя вываливались ночные огни небоскребов и бескрайние поля, засеянные кукурузой. Бешеные попы и ковбои. Ярость, даже агрессивность, и беспокойство. Однажды увидел в «Америке» серию черно-белых снимков. Пустота. Туман. Скорее всего, рядом с океаном. На набережной - чугунные лавки и легкие тени деревьев. В простом величии пробивалось явное напряжение. Вот произойдет взрыв, и все станет ярким-ярким. Загрохочет музыка. Расплескаются зазывные огни Лас-Вегаса в автомобильном вое.
Такова была «Америка». Модельный журнал. Только не красота женщины и часов «Картье», а энергия страны. Одно роднило с рекламными журналами. Это самое «чуть-чуть». Еще мгновение – и Америка (как рекламная модель) – ваша. «Чуть-чуть» никогда не кончалось, а обладание страной не наступало.
Андрюша Разумов поддался на это самое «чуть-чуть». Реально остался жить в США. У парня «грин карта». Пашет программистом. Про счастье от жизни в Штатах ничего не говорит. Подсел на транквилизаторы. Недавно видел его (Андрюша приезжал в Чебоксары, у Маринки, сестры, дочь выходила замуж). Говорит, что успокоительные ему нужны оттого, что стресс.
Америка ловит человечка на это самое «чуть-чуть» до счастья (главный товар). Что же касается самого счастья – с этим приходится подождать. Обычно ждут всю жизнь. Потом просто жизнь кончается.
Запомнилась удивительная фотография – масляная, сочная, черно-белая. Негритянка. Видимо, обнаженная, хотя изображение кончалось там, где начинались соски на грудях. Чувствовалось, какая она легкая и стройная – по плечам, по нежным ключицам. Помещение, где снималась красавица-негритянка, теплое, даже жаркое. Черная кожа женщины влажно, от легкого пота, блестела. Большой рот, с вывернутыми наружу губами. Маленький, но при этом плоский, чуть-чуть приметный нос с ноздрями-хищными дырочками. Огромные глаза, прикрытые ресницами. Юная африканская женщина как будто дремала или вслушивалась в себя. Над головой у нее было что-то чудесное: мелкие, плотные волосы окутывали голову негритянки огромным, идеальным кругом. Круг волос был неукротимым, но очень правильным. И больше, чем у Анджелы Дэвис. Мощь волны-выплеска на голове совмещалась с идеальной формой. Правильность окружности совпадала со спокойствием огромных почти закрытых глаз. И то, что она всматривалась-вслушивалась в себя, чудесной волной, по плечам, по голым рукам скатывалась вниз, к идеальному, видимо, телу. Наполнялась таинственной силой ее черная блестящая грудь.
Это была любимая фотография начала 70-х. Меня тянула к себе страна, в которой люди умеют делать такие фотографии. Негритянка также служила визуальным символом сексуальных переживаний. Любовь представлялась слиянием двух начал – взрыв волос, но обузданный идеальной окружностью. Но тут же – дремотная углубленность в себя. Может, женщина только что узнала, что беременна, и впервые прислушивается к тому, что происходит внутри ее тела.
Вал живой, жгуче-сладкой истомы, сбегающей через руки, плечи, груди в неизвестность низа, и предчувствие правильного по конструкции тела. Никаких огромных грудей, толстомясых ягодиц и массивных ног. Европейская красавица, но – вся черная, по природе призванная быть громоздкой или высоченно-тощей. Нет. Белая по фигуре красавица. Эта красота остужает, лишает власти призывные волны похоти. Но красавица не белая, и похоть пробивается коряво, неудержимо – через толстые большие губы, хищные ноздри, боевой плоский нос. Тут – все живое, искристое, масляно плещущееся.
Стало доходить, что любовь – штука противоречивая, а по мощи проявления – страшная. Страшнее, чем смерть, а живостью способна поспорить с покоем кончины.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment