i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 244)

У Исаака Павловича была страсть. Он коллекционировал значки и медали. Каждый день Розенбойм менял значки на костюме. При этом не важно, чему они посвящены. Когда я сблизился с Розенбоймом, он каждый значок разъяснял. Значки были дореволюционные, довоенные. И не только российские или советские. Из разных стран. Исааку Павловичу нравились малюсенькие зарубежные значки. «Смотри, Моляков, - бодро говорил мне Розенбойм, - как чудесно смотрится этот маленький голубой значочек на пиджаке. Как будто малюсенький белый грибок в зеленой траве».
Я менялся значками с Розенбоймом. И он меня не обманывал. Меной я был удовлетворен. Наши друзья по соцлагерю делали шикарные небольшие значочки. Фирмы, предприятия выпускали свои символы целыми сериями. Например, я сменял Розенбойму целую серию маленьких значков машиностроительного завода «ЧКД-Прага» и польского города Катовице.
Дело было не в значках, а в разговорах, которые несколько раз имел с Исааком Павловичем. Розенбойм признался, что когда я ему в первый раз надерзил, он решил проверить – а есть ли за дерзостью еще что-нибудь. Если есть ум и трудолюбие, тогда стоит меня пожалеть. А если нет, надо карать за наглую дурость. У меня за дерзостью было трудолюбие. Но ум заточен не на физику с математикой. «Ты, Моляков, - сказал мне Розенбойм, - лирик и мечтатель. Все переживаешь остро. Так что точными науками заниматься не советую», - завершил Исаак Павлович. Я спросил, а почему меня нужно жалеть, если у меня есть не только дерзость. «Ты еще не дорос и сейчас не поймешь, почему я так сказал, - ответил Розенбойм. – Сейчас для тебя все просто и правильно. Только так и надо постигать мир, а ты его только начал осваивать. Мол, «терпение и труд все перетрут». Живи по этому правилу. Хорошо, если с этим девизом проживешь. Но скажу тебе из своего личного опыта, и, может, ты поймешь это, став взрослым, - отвага, ум и трудолюбие порой приводят к таким неутешительным и страшным итогам, что подводящих эти итоги остается только жалеть. Лучше бы уж человек был просто отважным дураком».
Взялся спорить с Исааком Павловичем. Но в голове почему-то были грустные, влажные глаза нашего физика. Он, видимо, был когда-то и смелым, и умным, и трудолюбивым. Итог печален. И, хоть я и спорил с Розенбоймом, урок остался на всю жизнь. Положительность смелости, ума и трудолюбия велика, но относительна. Есть что-то более великое, чем эти три качества. Почти абсолютное и безразличное к твоему уму, смелости, трудолюбию. Ты вот пыжишься, пыжишься, весь из себя положительный, а потом это великое и грозное как жахнет по башке, что от тебя, такого хорошего, мокрого места не останется (останутся лишь печальные, влажные глазенки). Прихлопнет, а ты даже и не поймешь, за что тебя накрыло.
Дома об этом разговоре с Розенбоймом не сказал ничего. Чуял, родителям размышления Исаака Павловича не очень понравятся. Но со Степняком, конечно же, тему обговорил.
Юрий Владимирович иногда (правда, редко) пребывал в каком-то разобранном состоянии. В такие моменты нос у него был большой и красный (он по-старомодному нюхал табак из серебряной табакерки), длинные белые волосы растрепаны, галстук снят, ворот белоснежной рубашки расстегнут. Глаза его, такие же, наполненные темной, влажной тоской, как у физика, были чуть-чуть навыкате и какие-то омертвелые. Видно, у него тоже где-то был припрятан пузырек со спиртом. В такие грустные моменты Степняк играл в карты на мелкие деньги с преподавателем из соседнего класса. Этот сосед был черняв, очкаст, симпатичен и, как-то не по-человечески, «остр».
Вот в такой момент я и затеял со Степняком «розенбоймовский» разговор. Разговор о бессмысленности жизни. «А музыка? - неожиданно встрепенулся Степняк. – Жизнь может быть и жестока, и бессмысленна, но ты говоришь об итогах. А я тебе, Игорь, говорю о процессе. Пойми, ты живешь – и живи. Жизнь хороша сама по себе, и важная, или не очень, музыка сочиняется и исполняется как сопровождение к этому процессу жизни, а не к ее итогам. Впрочем, в итогах тоже пишут и исполняют музыку. Похоронные марши. Вообще же, Игорь, видно, мысли это не твои. А ты живи по принципу: терпение и труд все перетрут. Легче будет, и жизнь проживешь хорошо».
Сказал это Степняк (приблизительно, конечно, как помню, по прошествии десятков лет) и снова стал грустный. Молча слушал, как я исполняю домашние задания. Про то, стоит ли мне посвящать жизнь музыке, Степняк ничего не сказал. Вот Розенбойм сказал, что математика – не мое дело. А вот мое ли дело музыка, от преподавателя музыки я так и не услышал. Глупо было ждать ответа на этот вопрос чуть позже от Татьяны Михайловны Кондратьевой. Мне-то ясен ответ (хоть Степняк и смолчал): музыка - тоже не мое.
Пришлось чуть ли не выкрикнуть Степняку, что меня ждет профессия кинорежиссера. Почему кинорежиссера? Фильмов я смотрел немного, хотя «А зори здесь тихие» Ростоцкого потрясли меня, и потрясли гораздо больше, чем «Война и мир» Бондарчука (ну, не дворянин Бондарчук, нечего про дворян и снимать).
Степняк, после заявления про кинорежиссуру, странно глянул на меня. Быстро сказал: «Ладно, ладно, играй, давай». На этом «розенбоймовская» тема была исчерпана.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments