i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Город будущего

Новый отрывок из моей книги "Заметки на ходу".  
 
 
Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне

Посвящается маме и отцу
Город будущего

Крупнейший в Европе химкомбинат и город при нем – Новочебоксарск - проектировали ленинградские специалисты. Так я оказался в центре этой гигантской стройки. Родители после окончания вузов были распределены на работу именно сюда. Отец строил город и комбинат. Мама работала в центральной заводской лаборатории, создавала новые типы искусственных красителей.

На строительство (а квартиры в Новочебоксарске давали сразу) съезжались уникальные специалисты со всех концов страны. Это была одаренная, энергичная молодежь. Создавались компании – строители, химики, энергетики, учителя, врачи. Очередной «наплыв» уникальных людей в Новочебоксарск произошел с началом строительства гидроэлектростанции.

Собирались то у Разумовых (Рэм Тихонович - известный в Чувашии хирург, заслуженный врач Российской Федерации, жена его Нина Ивановна - учительница русского языка), то у Моляковых, то у Дуркиных (Леонид Аркадьевич - известный гидростроитель, в Новочебоксарск приехал из Египта, где работал на возведении Асуанской плотины).

Как готовились к праздничным вечерам! Шили костюмы, придумывали стенгазеты, музыкальные номера, розыгрыши, конкурсы, игры, собственноручно делали подарки. А ведь жили очень и очень небогато. Естественно, выпивали. Но пили немного.

Под ногами крутились дети. Я чутко улавливал, что говорили взрослые о новых книгах и фильмах  - в кинотеатр «Заря» ходили большими группами, заранее договорившись и купив билеты.

Жена Леонида Аркадьевича, Юлия Филипповна, учительница французского языка, на каждой новой вечеринке удивляла гостей кондитерскими изделиями – печенья, пирожные, муссы, торты. Тогда я впервые попробовал торт в ее непосредственном исполнении – «Наполеон», люблю его до сих пор, но такого вкусного, как у Юлии Филипповны, я больше никогда не ел.

Семья Дуркиных привезла из Египта 21-ю «Волгу» - по тем временам (конец 60-х годов) редкость. При наборе скорости я испытывал огромное удовольствие. 21-я «Волга» и по нынешним временам машина выдающаяся (мощь, простор, незабываемые очертания кузова), а тогда при словах Леонида Аркадьевича: «набрали 120 километров» - дух захватывало. Еще и радио в машине работало от антенны, которую можно было задвинуть так, что от металлического прутика оставалась лишь аккуратная кнопка на блестящем корпусе. Мы набивались большими компаниями в дуркинскую «Волгу» и гоняли по трассе (березки вокруг нее были тогда тоненькие-тоненькие) до Чебоксар и обратно.

У Дуркиных была необычная мебель – стеллажи с книгами по стенам зала, легкие, с изогнутыми подлокотниками и спинками кресла, какой-то удивительный, со стеклянной столешницей журнальный столик. В больших глиняных горшках, поставленных прямо на полу, росли экзотические растения, с членистыми стволами, упругими, большими листьями с желтыми и красными прожилками. В обилии были и длинные, вьюнковые стебли, которые тянулись по книжным стеллажам, к оконным гардинам.

Вместо ковров – плотные холстины, на которых были вытканы какие-то причудливые узоры и фигуры. Из Болгарии родители привезла огромных размеров палас, как у Дуркиных, с болгарским орнаментом, который долгие годы пролежал на полу в зале.

Были африканские маски, темно-зеленые и пурпурные шторы, на которых золотом оттиснены изящные фигурки египетских богов с птичьими, кошачьими и собачьими головами.

Меня очень привлекало десятитомное собрание сочинений А. Дюма. На книги не жадничали, давали читать, а поскольку в детской городской библиотеке на «Трех мушкетеров» была длиннющая очередь, то с творчеством Дюма я знакомился по «дуркинскому» собранию. У них же брал Жюля Верна. «Таинственный остров» «проглотил» в три дня, когда в начале третьего класса дядя Рэм вырезал мне аппендицит и я вынужден был неделю провести на больничной койке.

Фотографии в альбомах открыли мне иной, не похожий на наш мир – пустынные барханы, верблюды, укрытые попонами с махровыми тяжелыми кистями, люди в длинных одеждах с лицами, закрытыми по глаза плотной материей.

Какие-то кривые улочки, белые стены, из которых высовываются круглые, нетолстые бревна. На них висят разноцветные холсты (из тех, что были развешаны в квартире), веревки, балдахины, навесы над прилавками, уставленными утварью. У Дуркиных имелось несколько медных кувшинов с узкими, изогнутыми носиками и откидными крышками. Металл украшен узорами, орнамент закручен чрезвычайно затейливо. Я подолгу рассматривал извилины, стараясь проследить изощрения всех линий. Всегда сбивался – разгадать прихоть арабского мастера было практически невозможно.

Среди восточной, базарной толпы вдруг узнавалась фигура Леонида Аркадьевича или Юлии Филипповны. А вот Леонид Аркадьевич что-то объясняет арабам в чалмах и с монтажными ремнями на длинных, белых рубахах.

Вот пустыня, вспоротая огромными тракторами. Фотографии пирамид, сфинксов. Потом снова пустыня, но распластованная на широкие полосы траншей, в которых копошатся самосвалы, экскаваторы, бульдозеры.

Помню, под какой-то праздник взрослые наряжались, и Юлия Филипповна оделась, как египтянка. Сандалии, которые держались на ногах за счет тоненьких ниточек, состоящих из круглых разноцветных камушков, и какие-то бусы, скорее напоминавшие монисто, из цепочек, полумесяцев, кругляшек.

От Дуркиных я почерпнул ощущение стиля. Стильность для этих людей была не показной, а естественной. Они не кичились ею, не старались нарочито «бросить» ее в глаза. Просто так жили. Глава семьи – высокий, статный, с какими-то барскими жестами. И невысокая, изящная Юлия Филипповна рядом.

После тяжелых раскладных диванов, самодельных табуреток, шкафов с зеркалами и трюмо из отделанной лаком фанеры, домотканых дорожек, печных ухватов и скамеечек у палисадников дуркинский стиль жизни, естественность иного, вызвали во мне жгучий интерес волнующее ощущение иной жизни, которая может прийти только из заморских стран.

Кстати, у Дуркиных я впервые увидел иностранные деньги. Я и советские-то деньги видел нечасто. А тут – арабские, английские, французские и даже американские. Купюры были самого скромного достоинства, оставленные только как экзотические сувениры. Они чем-то неуловимо отличались от наших, несли в своих надписях и изображениях свет иного, манящего бытия. Тогда я задумался над таинственной, ускользающей природой денежных знаков.

Из рук матери или бабули в магазине уходят к чужой тетке за кассой монетки и бумажки. Сотни рук держали их до нас, сотни будут держать после, и наше владение ими временно. Надписи и рисунки на коричневатой рублевой бумажке делались, как я тогда полагал, чтобы привлечь красивостью внимание людей. Беспрерывен кругооборот денег из-за того, что люди раз за разом соблазняются красотой денежной купюры и, не в силах устоять перед ее привлекательностью, стремятся обрести ее. Не хотят делиться этой таинственной красотой с другими. Красота какого-то физиологического свойства, вожделение животного накала. Красота, способная возбудить грех обладания.

Неразрывна связь между прелестью одного только вида купюры и той переменой в людских настроениях при передаче денежных знаков друг другу. Как-то видел, что отец (видимо, была получка) передал матери деньги. И ее лицо вдруг стало иным, сосредоточенным, когда она быстро их пересчитывала. Был поток жизни, пришел отец, что-то мне сказал, что-то дал брату (он, маленький, крутился тут же), его встретила мать, они пошли на кухню, звенела посуда, собирались ужинать. И вдруг - резкий перерыв в привычном потоке быта, какие-то короткие слова (видимо, вот, принес деньги, пересчитай), молчание, короткое, будто резкий скачок, будто кто-то споткнулся, будто пила на мгновение замерла, наткнувшись на сучок, выпадение в иное, а потом все возвращается в прежнее, привычное.

Как бы ничего не произошло. Но что-то случилось, да такое, что вмиг выключило из времени саму жизнь, и она потекла через мгновение дальше как бы такая же, но все-таки уже иная.

А эти разговоры на рынке или в магазинах между продавцами и покупателями, когда у разных людей вдруг делаются одинаковые, потусторонне-напряженные лица:

- Я вам дала три рубля…

- Точно, три?

- Да, три. А вы мне сдали рубль семьдесят.

- Где? Да, все верно.

- Нет, неверно, проверьте!

- Сами пересчитайте.

- Ну вот, пересчитываю. Я взяла молока два литра, хлеба, десяток яиц.

- Ну, их я вам и посчитала.

- Да как же вы считаете?

- Нормально считаю. И т.д., и т.п.

Мне казалось, что денежные знаки оттого изящны, что на короткие мгновения вбирают в себя всю непохожесть людей, делая их во время обмена страшно похожими. И эта похожесть случается по поводу одной монеты или купюры тысячи и тысячи раз. И тысячи раз наполняется денежная картинка их утраченной непохожестью, то есть тем, чем, собственно, и интересна жизнь.

Взять эту насосавшуюся, пропитавшуюся человеческими жизнями бумажку и прикурить от нее. Вот тебе чемодан с кокаином, а взамен – с упаковками долларов.

Или избавиться от денежных знаков, но, заочно поиграв отражениями бесконечных людских непохожестей, например, в казино. Федора Михайловича, видно, и это привлекало в игре, а не желание легкого обогащения. Он сначала утратит-обретет купюрные отражения за рулеткой, а потом ползет к Анне Григорьевне с мольбами простить да заложить обручальное кольцо и снова играть. Тот еще был писатель. Поначалу пропустит по душеньке щекотливый кайф знойной неопределенности, а потом еще и «раскумарится» горьким раскаянием.

Лица игроков, ожидающих, на какой номер выпадет шарик, удивительно похожи на лица людей, торгующихся на рынке. То же отстраненно-безразличное напряжение. Дело не в снятии индивидуальности покупателя-продавца, а в слиянии в похожести одного и десятков тысяч неведомых, далеких людей. Не один слился с одним, а один, по собственной прихоти, нырнул в одинаковость десятков тысяч.

Казино всегда будут. Ибо вечно жива их душа – алчущие провала в похожесть с неведомыми, но ставшими одинаковыми через деньги тысячами и тысячами, державшими их в руках.

Дурачки, надеющиеся обогатиться. Глупый, даже сорвав банк, проигрывает. Достоевские же выигрывают, даже проигрывая. Они испытывают то же, что и пилоты, оказавшиеся в невесомости. Чуткий игрок выпадает из тисков человеческого цветного многолюдья. Истинным ценителям игорных заведений дано то же, что и Одиссею – спуститься в царство Аида и вернуться на поверхность.

Федор Михайлович из царства теней возвращался с шиком – с мольбами, раскаяниями. Впадал в реальность, возрожденный состраданием влюбленного человеческого существа. Жестоко проверял он Сниткину. Цари да князья любили поваляться дурашливо у грязных ног всяких юродивых, милостиво послушать их дерзкие речи – и не покарать. Знаменитая сцена с Настасьей Филипповной, Рогожиным и денежным пакетом, заброшенным в камин! А история с написанием «Игрока»? Деньги нужны были. Нанял стенографистку, беспрерывно диктовал. Чем взвинчивал себя? Да теми же сильнодействующими ощущениями выпадения из человеческой реальности при помощи денег. Потом стенографистку в жены взял, практикуя на живом человеке, на любви искренней простушки (потом-то она поумнела, разобралась, что к чему). Вот вам эротика, да какая! Изысканная, глубочайшая, яростная, Генри Миллер отдыхает.

Раскольников: «Тварь я дрожащая или право имею?» Маскировал своими наполеоновскими «мучениями» главное – право он уже «поимел». Игрок в казино ставит деньги на кон, нетерпеливо «вкалывает» себе дозу «неприсутствия». Раскольников не осуществлял  «ухода», хотя знал, что он есть такое, но не поддавался ему.

Родион у Достоевского силен неимоверно. Достоевский вывел в нем себя, каким бы он быть хотел, чтоб одолеть искус полного обезличивания. Он-то не мог.

Макс Вебер - грамотно про западный капитализм, невозможный без идеальной подкладки  протестантизма. Федор Михайлович – про Раскольникова как «зеркало русского капитализма», его глубочайшую, сокровенную тайну.

 

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments