i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 237)

Библиотека Академии общественных наук была удивительным местом. В Ленинской библиотеке или в библиотеке имени Салтыкова-Щедрина в Питере (или в питерской же БАНе) для того, чтобы читать, например, Розанова, нужно было получить особое разрешение, и выносить из библиотеки некоторые книжки было нельзя. В библиотеке Академии те же самые книги тебе выдавали просто так.
Когда отец учился в аспирантуре, я приезжал к нему из Питера. Тогда-то в моем любимом читальном зале довелось спокойно прочесть основные работы Соловьева, Розанова, Леонтьева и даже Флоренского. О чрезвычайно симпатичном мне Бердяеве я и не говорю. В 72-м году папа стал нам рассказывать свои знаменитые сказки. Он сидел за столом, горела настольная лампа, и мы с Олегом начинали канючить – расскажи сказку, да расскажи. Отец отнекивался. Подключалась мать. Она тоже требовала сказку. Сказки отца были во многом бессмысленными и очень смешными. Отец рассказывал, а мама, на ходу, задавала язвительные вопросы. Вопросы были по существу, они разрушали и без того слабую ткань повествования. Я смеялся, а Олежка возмущался. Я, со своими смешками, и мамины едкие вопросы мешали ему слушать папины сказки, а он их слушал очень серьезно.
Например, сказка про простого мальчика, который пошел работать на стройку и там стал не простым мальчиком, а самым главным. Он мог моментально доставить при помощи своей волшебной силы кирпич и плиты на стройплощадку. Мог рулить башенным подъемным краном с земли, не поднимаясь в кабину. В итоге дом, который без «простого» мальчика строили очень долго, был готов буквально через один-два дня.
Мама язвительно спрашивала, уж не себя ли имел в виду отец, когда рассказывал о «простом волшебном» мальчике. «Вот бы, Юра, вам в строительное управление такого мальчика. Ни тебе пьяных на участке, ни тебе прогульщиков!»
Сказки отца сводились к каким-то чудесным мальчикам и девочкам, а особенно к предметам, которые могли творить чудеса. Мелькала иногда волшебная палочка.
Зимой вставали в темноте, но отца уже не было. Напротив Академии раскинулась так называемая Миусская площадь. На самом деле, это был огромный сквер, почти парк.
Среди слушателей ВПШ и Академии популярны были утренние пробежки. В полутьме, по квадрату Миусской площади, бегали солидные мужики, а иногда даже и женщины, в спортивных костюмах, шапочках и перчатках.
Отец пристрастился к утреннему бегу. В школу же нас на скорую руку – чай, булка, масло – отправляла мама. Отец в Москве увлекся спортом. В пятницу вечером мы ходили втроем – отец, я и Олежка в спортивный зал академии. Играли в настольный теннис, а Олег лазил по шведской стенке и прыгал на батуте.
Вот из этих вещей – из маминого Куинджи, из «Капитала», из Каутского, из читального зала и сказок – из всего того, что дали нам родители, из почвы их повседневной жизни – росли мы, Олег и я.
Я рос и из «почвы» великого города – Москвы. Красная площадь и Воробьевы горы, Тверская (тогда это была улица Горького) и площадь Трех вокзалов, Садовое кольцо и памятник Пушкину, Новый и Старый Арбат и ВДНХ.
Полюбил Москву Старого Арбата и старой Новослободской улицы. Моя музыкальная школа была расположена недалеко от станции метро Новослободская. От Миусской площади я шел к Новослободской, нырял в подземный переход и выходил к станции метро. Потом шел по той стороне улицы, где было метро, мимо бесконечных магазинчиков, каких-то мастерских, булочных и закусочных. Двухэтажные и трехэтажные купеческие дома – то аляповатые, то кривоватенькие, были близки мне, были настолько моими, что я задумывался – а не москвич ли я?
По Новослободской пер поток машин. Здесь рождался тот гул и рев, что окутывал тебя в Москве. Тротуары были не широкие, и народ, особенно у метро, на них буквально теснился.
На Новослободской было много машин, людей, невысоких домов. Здесь было тесно от жизни. Если в Новых Черемушках домов было много, но все они одинаковые и какие-то далекие, то здесь все было рядом, в одном месте – люди и дома. Здесь не было далеких вечерних огней. Здесь всегда были огни, свет витрин и люди.
Моя музыкалка стояла прямо посреди людского муравейника. Когда весной Юрий Владимирович Степняк открывал окна в кабинете, врывался свежий воздух, солнце и приглушенные людские голоса, и шарканье подошв.
Но и с улицы (а кабинет Степняка располагался на втором этаже) были слышны звуки рояля. Если тебя слышно с улицы, значит, надо играть как можно лучше.
По обочинам дорог стояли диковинные машины – «Москвичи» в экспортном варианте и разнообразные «Жигули». Мне нравились «Лады» с четырьмя фарами впереди. Нравились различные брелочки и наклеечки. Если показывалась какая-нибудь «разукрашенная» машина, я долго стоял и смотрел на все эти прибамбасы. Иногда хозяин «навороченной» «Лады» или «Волги», как бы невзначай, оставлял на переднем сиденье початую пачку «Мальборо» или «Camel».
В марте обычно дует сильный, холодный ветер, но сквозь тучи выглядывает яркое, пронзительное солнце. Оно клонится к закату. От этого свет его становится густым, тяжелым. Так солнце светит в полшестого вечера, а иногда его последние лучи выстреливают из-за горизонта в шесть.
Однажды остановился на Новослободской и подумал, глядя на последние лучи солнца: «А ведь почти шесть часов вечера. Как сильно удлинился день, а я и не заметил».
Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments