i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (продолжение - 8)

Еще один отрывок из главы "Письмо другу" моей неопубликованной книги "Заметки на ходу":


Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне
Посвящается маме и отцу

ПЕРВОЕ ПИСЬМО ДРУГУ

Жена наконец согласилась, как бы нехотя, устроив небольшую разборку перед самым отъездом во время демонстративно небрежных сборов в дорогу. Продукты на сутки пути я заготавливал сам. У меня сложился стандартный набор дорожного пайка. Мне обязательно нужны: копченая колбаска (терпеть не могу вареных кур, склизнущих на вторые сутки), черный хлеб, соличка в коробке, кусковой сахарок, вареные яйца (вкрутую, конечно) и вареный картофель (удачно заменяемый картошкой быстрого приготовления). Свои кружечки. Металлические, но легкие. Полотенчико, чтобы подстелить на вагонный столик. Туалетная бумага вместо салфеток.

Не нужно огромных чемоданов. Все должно уместиться в небольшую сумку. На юг беру спортивные трусы (в которых и бегаю с утра, и купаюсь в море), две майки (темную и светлую), прогулочные шорты, две пары носков, кроссовки и пляжные шлепки. Шикарные, огромные резиновые ласты.

Я сел за руль своей «девятки». Во второй половине августа ночи у нас уже темные, холодные. Я слушал гундение жены, что ничего хорошего из этой поездки не выйдет. Через час пути Ирина перебралась на заднее сиденье и уснула.

В разгорающейся заре я ехал в тишине. Трасса была пустая. Не заглох бы мотор! Ведь у нас поезд! Вскоре убаюканный ровным гудением, погрузился в созерцание пространств, открывающихся в бледном утреннем свете. Картины природы менялись плавно. Кто ездил от Казани до Нижнего, знает, какая это красота!

Дорога то взлетает на холмы, то уходит в широкие ложбины. Перелески. По обочинам русские деревни, раньше богатые, с каменными цокольными этажами, коваными дверьми, а теперь «торгующие» бананами и польскими яблоками с лотков. Воротынец (бабки с большими горячими пирожками – нынче уж больно дороги!), Лысково (с вяленой речной рыбой), Кстово (с Лениным на постаменте). Горький. Кто не любовался стрелкой между Волгой и Окой! Как не вздрогнет сердце волжанина при виде белоснежного Кремля на высоком берегу!

Когда мы понеслись по пустынной улице Гагарина, город был уже залит тяжелым золотом августовского утра. Неуклюжие троллейбусы ползали по плавным подъемам и спускам широченного проспекта. У вокзала кипела суета. Поставил машину на стоянку, до отхода поезда полчаса. Ирина была спокойна, и сердце мое наполнилось радостью, хотя и не безотчетной, а такой же приглушенной, как и августовский солнечный свет.

Рядом с вокзалом продавалось только пиво. С большим трудом удалось отыскать какой-то подозрительный херес (а искал-то коньяк!). Не взять эту бормотень не мог. Золотой свет, просочившийся из утренней реальности в зазеркалье сердца, требовалось, как диковинного жука, залить чем-то спиртосодержащим, чтобы сохранить эту экзотику и не растрясти на железнодорожных стыках.

Вагон был плацкартным и очень старым. Зато «Локомотив» с дорогущими наемниками от мяча и шикарный стадион в Черкизове!

Хорошо бы не делить с соседями столик. Очень стесняюсь есть свои помидоры у кого-то под носом. Да еще просить, чтобы подвинулись, и можно было разложить свою неизбежно пахучую (в летнем вагоне) снедь!

В плацкарте тесновато, людно, но представить, что придется ехать с чужими людьми в закрытом купе, испытывать неловкость от того, что как-то нужно общаться – это чересчур.

В соседях у нас оказались дядя интеллигентного вида и его старая, но очень общительная толстенькая жена. Она сразу заявила, что хотела бы спать на нижней полке (мне с женой по билетам достались два нижних места). Я и сам не представлял, как она может забраться наверх и, увидев старый колобок, тут же решил, что место я ей уступлю. Но, несколько раздраженный такой прытью, согласия своего сразу не дал. Нужно было срочно спасать поколебленный свет сердечной радости. Обращаясь к Ирине, предложил достать из продуктового пакета кружечки, яблочко и чуток отметить удачное начало железнодорожного путешествия. Неловкость от выпивки надеялся сгладить согласием уступить даме свое место. Ирине было все равно. При ее профессии такие тонкости роли не играют. Но, пригубив купленную мной консистенцию, пить решительно отказалась, заявив, что всему есть предел.

Через силу одолел первую кружечку и я. Сосед разделить мой скромный праздник отказался. Мне понравилось, что сделал он это совершенно спокойно, без наигранной доброжелательности или плохо скрываемого раздражения. Ответил, что рад бы, но ему нездоровится. После второй, убедившись, что скромные люди еще не погасли в моем измученном сердце, на остановке в Дзержинске я сказал, что буду спать на верхней полке, попросил Ирину застелить мне постель, и, как только она это сделала, заснул крепким сном.

Проснувшись уже во второй половине дня, понял, что Ирина успешно наладила контакт с соседями. Беседа текла довольно оживленно. При этом жена в охотку (ее напряги я хорошо чувствую) держала разговор сразу с двумя собеседниками. Чувство благодарности к жене посетило меня – могу молчать, не вступать в разговоры, но этим не вызову подозрений в высокомерии, ведь переговорщик от нашего лагеря имеется.

Толстушка говорила без умолку. Она рассказывала о своей семье – любимом муже, сидевшем рядом, который моложе ее и его постоянно нужно оберегать. И о детях, которые выросли и разъехались. Тема для женщины была столь важна и обширна, что бесконечный поток слов растекался по ней, словно по руслу горной реки после дождя.

Все это несколько напрягало, так как пожилой дядька действительно прибаливал, и во время моего сна уже было обговорено, что окно открывать не будут. Между тем поезд двигался к югу, солнце не исчезало, а в раздолбанном вагоне не работала вентиляция.

Неукротимый поток сознания нашей соседки, перебиваемый резкими вставками высказываний Ирки и дядьки, бился о мутное стекло, кружился, густел, осыпался отдельными словами и интонациями словоохотливого колобка, и вскоре показалось, слой этой шелухи добрался до моей верхней полки. Я слез и отправился к туалетному окну, чтобы заняться любимым делом – ротозейством.

В тамбуре клубился табачный дым, и единственное открытое окно имелось над мусорным бачком. Я «навис» над ним и жадно вглядывался в проносившиеся перед глазами поля, реки, леса, полустанки, города.

Человек я неприхотливый. Меня не волнуют частности. Беспокоят принципиальные вещи. Принципиальным во внешнем являлось движение. Главное – едем! Принципиальным во внутреннем – совпадение моего беспрестанного хода мыслей, развития различных чувств в ту или иную сторону с тем, что во внешнем я наконец двигаюсь. И хоть над мусорным бачком, хоть в теплушке, хоть в прокуренном тамбуре – наблюдение за движением. Совпадение внутреннего неспокойного движения, которое не оставляет меня даже в снах, с движением внешним воплощается в процессе наблюдения за меняющимся вокруг миром. Пусть изменение механическое, не сущностное, но и оно, совпадая с внутренними движениями, доставляет огромное удовольствие.

Вглядываясь в вагонное окно, я впадаю в состояние приятной прострации. Ощущение, будто шестеренки, которые день и ночь крутятся внутри тебя, крутятся вхолостую и этой бессмысленностью страшно утомляют, вдруг перестают расслабленно дребезжать, и возникает ровное гудение организованного механизма. Это великое колесо бегущего мимо тебя мира вдруг сцепляется своими бесконечными зубцами с зубчиками шестеренок внутренних, и абстрактные рассуждения о том, что человек – часть окружающего мира, пополняются реальным содержанием. Мир словно впускает тебя внутрь, вернее, не впускает, а являет себя не внешним фактором, но оборачивается тобой же – энергичным, движущимся, живым.

Удовольствие еще глубже оттого, что совпадают процессы изменения состояний. Наши мысли бывают о разном. Настроения тоже меняют свою окраску. От грусти к радости. От тоски к веселью. От отчаяния к надежде. И если все это свершается в одной и той же обстановке, в рамках одного и того же пейзажа, смены дня и ночи или же времен года, то спасительное слияние трансформаций внутренних состояний и состояний внешних и дальше продолжает быть единственным спасением от безумия (оттого так страшны карцеры в тюрьмах), но уже как-то гнетет, закабаляет своей единственностью и единством. Становится душно душе. А здесь-то, на твоих глазах, был прохладный, дождливый август (бесконечные поля белых туманов я наблюдал в предрассветной мгле по широким ложбинам между Лысково и Кстово!), и вдруг является август жаркий, сияющий. С каждым часом движения на юг воздух неуловимо пропитывается солнечным теплом, совсем не таким, как где-нибудь на берегу Волги под Казанью. Пусть даже случается жара – да не та! Неуловимо, но быстро становятся иными травы, кусты, деревья. Лесов все меньше. Шире распахиваются степи. Тополя вытягиваются в стройные колонны, а на горизонте, в мареве, они и вовсе вытягиваются ровненькими ниточками, расчеркивая штришками выцветшее голубое небо. Такое ощущение, что они, тесно стоящие друг к другу, длинными стежками пришивают нижнюю часть жарких, блеклых небес, ту часть, что колеблется маревом, словно огромный холст от слабого ветерка, к золотистому краю горизонта.

Не так ли стремительно порой меняются наши настроения, наши мысли? Но вокруг – все по-прежнему. День за днем, месяц за месяцем. Год за годом. У окна в поезде все по-другому. В самолете такого ощущения нет. Там удовольствие, когда машина вырывается над облаками, и в виду немеркнущего солнечного ока уплывают вдаль облака причудливых форм. Целые горы белых плотных облаков. Можно увидеть тень от самолета на белой поверхности перед тем, как он врезается в плотный туман, чтобы вынырнуть уже внизу, под «брюхом» нескончаемой белой гряды. В самолете отрезки совпадений внутренних и внешних изменений не так продолжительны.

На юг. Кому не хорошо оттого, что печаль сменяется радостью! Человек хотел бы внутри себя постоянно двигаться не к горю или отчаянию, а к покою и веселью.

И кому не хорошо, что с мрачнеющего, наливающегося осенью севера перемещается к солнечному морю!

Пусть от печали к радости! Пусть от холода к теплу! Пусть от сумрака к свету! И пусть это сливается, совпадает, является сквозь твои глаза, уши, кожу! Чтоб никто не мешал! Если над мусоркой – так пусть над мусоркой!

Хитрюга Хайдеггер, вкрадчиво внушавший необходимость проторения «тропинок» по «темным лесам» (в надежде добраться до «родников»), на доводы о неизбежном исчезновении «тропинок» в лесу бытия проповедовал, что важно не рассуждать, а начать прокладывать эту самую тропинку. И не одну.

Некие умники утверждали, что Хайдеггер «копал» под Запад. Мол, Запад, это такая мышеловка, в которой произошла полная утрата смысла бытия. Мышеловка хитрая - из нее невозможно вырваться. Ты из нее, а она выворачивается наружу – и вот ты уже снова в клетке, опоясан и окольцован собственным пространством.

Причем здесь Запад? Это ведь он о жизни. И о наших по ней путешествиях. Как народы придумывают для себя историю (и эти фантазии редко воспринимаются как истина «добрыми» соседями), так и человек сам себя придумывает.

Хайдеггеровские тропки в лесах – опасные для обывателя лазейки за пределы индивидуальных мышеловок. Пойдешь по тропке да, чего доброго, и «выпадешь» за пределы мышеловки. Каждому – своя клетка. Без клетки, как без кожи, – раскаленный ветер правды, как песчаная буря, измочалит твое тело в кровавое месиво.

Я о себе все знаю. Мой удел – игрушки механического свойства. Знаю - сцепление в едином движении «шестеренок» внутренних и «шестеренок» внешних дает лишь иллюзию гармонии. Но в эту иллюзию погружен, буду погружаться, изо всех сил «подныривать» глубже, глубже, чтобы за ровным гулом будто бы «идеального двигателя» не слышать страшного «дребезга» внутренних колесиков, ржавых, разбалансированных, сшибающихся и со скрежетом ломающих свои хрупкие «зубья».

Вот роман «Война и мир» Л.Н. Толстого – важнейшая несущая конструкция мифологии русской культуры. Его история Отечественной войны 1812 года в основном выдумана. Ахматова говорила об авторе: «Он был полубогом, сам создавал вселенную».

Для русского интеллигента этот толстовский миф более реален, чем истинный ход событий. Мы имеем дело с выдуманными кутузовыми, наполеонами, александрами македонскими и цезарями. Об этой придуманности известно, но без нее – никуда! Все эти полуфантазии, выдумки, домыслы – фундамент культур и самосознания народов.

Сомнительно, но, придумывая сам себя, в заслугу (только сам перед собой) ставлю попытку убраться за пределы собственной «мышеловки» хитрой хайдеггеровской тропкой. Видите ли, приспособился свои «шестеренки» «присобачивать» к шестерне внешнего мира, летящего за окнами самолета, поезда, автомобиля. Воображать, что, только заглянув в отверстие собственной монады на божий мир, этот мир познал.

Как я люблю железнодорожные станции! Люблю стоять на перроне в ожидании поезда. Люблю прогуливаться вдоль вагона во время остановок, выходить на переходы, проложенные над железнодорожными путями, и наблюдать, как под тобой медленно проплывают составы товарных и пассажирских поездов. Мне приятны переговоры диспетчеров через громкую связь. Я становлюсь немножечко другим человеком, встав высоко над путями где-нибудь в Канаше или Юдино.

В Москве, на Курском вокзале, я прогуливался по пыльной раздолбанной платформе. То ли таджики, то ли узбеки в синих робах вяло перетаскивали мешки с цементом, скалывали плитку с бордюров подземных переходов. Тут же среди строителей, железной арматуры, бочек с мусором расположились мороженщицы, продавцы пива и газет.

Стоянка была долгая, и я дошел до самого края платформы, которая сужалась, как нос корабля, и оканчивалась металлической лесенкой, спускавшейся на промасленную щебенку между путями.

Долго решал – спуститься ли с платформы и не выйти ли к вокзалу? По суете, мусорности и тесноте Курский вокзал всегда превосходил даже Казанский. В итоге от этой затеи отказался. Почувствовал, что, коснувшись грязной щебенки, утрачу то замечательное чувство отстраненности, в котором пребывал, чуть приподнятый над землей платформой.

Не хотелось терять даже маленькую толику блаженства. За путями виднелся вокзал, за ним высилась громада культурно-развлекательного комплекса, напичканного кафе, магазинами, кинопросмотровыми залами. А дальше - дома сталинской архитектуры. На некоторых полукруглых маленьких балкончиках сушилось разноцветное белье. Все покрывал знаменитый московский гул, издаваемый стадами автомобилей, проползавших по кольцу.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Питер. 2 - 7 мая 2017. 104

    Распрощались с матерью. У В. - рюкзак. В него сложили еду, бутылки с квасом. Себе оставил рюкзак пустой, легкий. В. никогда не возмущается подобным.…

  • Питер. 2 - 7 мая 2017. 103

    Снились люди. Крым, Сочи - неясно. Просто пальмы, стрекочут цикады. Жарко. Вечереет. Окружили меня. Небольшую толпу возглавляет крикливая тетка в…

  • Питер. 2 - 7 мая 2017. 102

    У станции «Петроградская» легкое столпотворение. Хотя половина одиннадцатого вечера. Впечатление: вываливаются из Супермаркета, расположенного на…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments