i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу (часть 225)

В Новых Черемушках прожили недолго. В начале (или конце?) декабря 72-го переехали в самый центр Москвы, в общежитие Академии общественных наук на станции метро Новослободская.
Достал пьянчуга-поэт и его расхристанные бабы. Отец снял какую-то дурную квартиру, может, не разобрался толком. Но в эти два месяца была странная и интересная жизнь. За это время у нас успели побывать и баба Рая, и дедуля Миша.
Баба Рая, с нашим, моляковским, лицом, характерно, до мелких морщин, поджимала тонкие губы, будто осуждала что-то. Дедуля Миша крепко выпил с отцом, а наутро сделал мне отличную хоккейную клюшку. Этой клюшкой я несколько раз играл в хоккей возле дома. Играли на голом асфальте придомовой дороги. В одну из игр я забил самую красивую шайбу в моей жизни. Вместо ворот у нас были большие тарные ящики. От своих ворот метнул шайбу. Она неожиданно, плавно и быстро поднялась в воздух и, пролетев над всеми клюшками противников, с лета, звонко ударила прямо в центр деревянного ящика. Летела метров пятнадцать. С тех пор, когда у меня что-нибудь получается быстро и успешно, в голове тут же всплывает этот удачный бросок.
Зародилось чувство любви и жалости к брату Олежке. Когда мы играли в хоккей, он стоял, одинокий и грустный, на краю дороги. И молчал. Он тоже хотел играть. Но у него не было клюшки. Да и играть его, такого маленького, никто бы не взял. Рождалась такая жалость к Олежке, что я бросал играть, и мы, вдвоем, шли бродить по грязному оврагу рядом с домом. Катались на каких-то плотах из досок. Еще разгоняли со склона пустые автомобильные покрышки.
Олежка был легкий и светлый. В нем не было злобы, жадности и какой-то подлости. Это был типичный моляковец, мой брат, сын своих родителей. Он, бедненький, очень уставал. Ему было тяжело. Его первый и второй класс пришлись на Москву. А московские школы были совсем не то, что наша, новочебоксарская. У меня было такое ощущение, что жалость к брату – жгучая, щемящая – проснулась во мне вместе с похотливостью. Будто сдвинулось что-то в душе, жаркое и перченое, и образовалось свободное место. Но на это свободное место сразу ринулась потребность кого-то жалеть. Потом в тех пространствах поселится тоска – юношеская, бездонная, глубже отчаяния.
Но пока появилась потребность кого-то жалеть. Пожалуй, только в этом чувстве не было ничего эротического. Напротив, это был своеобразный противовес отвлеченного интереса к противоположному полу. Жалость могла нахлынуть неожиданно, и тогда я, ни с того, ни с сего, возьму и расцелую маленького Олежку. Олег никогда не удивлялся этим моим приливам нежности. Только глаза его становились задумчивыми. Смотрел он в такие моменты куда-то вдаль.
Школа, куда мы ходили, была стандартной. Точно такая же школа показана в фильме «Доживем до понедельника». Если в Новочебоксарске я был в первых рядах, командир пионерского отряда, то в Москве в эти дела не лез – был в стороне. У меня слишком много происходило в душе, чтобы отвлекаться на внешние заботы. Но даже здесь замечал, что девчонка, которая была командиром отряда, многое делает не так. Не умеет разговаривать с людьми. Формализма много.
Каждую перемену спускался на первый этаж к брату. Учителка его замучила – когда он придет в школьной форме. Он так и ходил в школу в каком-то светло-сером, почти белом костюме. Играть им на перемене не разрешали, а почему-то водили по кругу. Так он и ходил среди серых пиджаков – белый. Потом, когда у родителей стало полегче с деньгами, они купили Олежке школьную форму. Учителя в Москве были не то чтобы злые. Скорее, недобрые, и это сразу ощущалось. Из учителей в Новых Черемушках я никого не запомнил. Врезалась в память только учительница английского языка – старая, худая женщина. Она, конечно, была не глупа, но имела особенность – подчеркивала этот свой ум, возводя в степень превосходства. Чего уж перед нами-то нужно было выпендриваться. Ведь мы были всего-навсего пятиклассники.
В пятом классе начинали изучать иностранные языки. Изучали английский, немецкий, французский. Я выбрал английский, хотя родители советовали изучать немецкий – и в школе, и в институте и мама, и отец изучали немецкий. Мама и сейчас недурно знает немецкий. Немецкий язык в школе преподавала настоящая немка, к тому же, как рассказывала мама, внимательный и чуткий педагог.
Мне понравились «Beatles», которых крутил на магнитофоне Андрей Разумов (он вообще был американист по натуре, изучал английский), и я пошел на английский.
Тощая англичанка на меня не кричала, но почему-то сразу выделила. С первого занятия она принялась издеваться надо мной. В пятом классе у меня появилась манера подпирать голову рукой и глубоко задумываться – совсем не о том, о чем говорится на уроке. К тому же необходимо было принести на занятия целую кучу маленьких игрушек – котов, свинюшек, петухов и собачек. А я не принес. Тощая англичанка сразу же сделала мне несколько упреков. Я подпер голову рукой и тяжко задумался. Стало понятно, что тетка стала язвить меня не из-за лени или неаккуратности, а в принципе. Она почувствовала, что я – не ее человек. Задумался – за что сразу, с первого занятия, такая неприязнь. Это было неисправимо. Не понравился – и все, точка. Это только моя проблема. Мать и отец здесь не помогут. Эту неприязнь, как проблему и неприятность, мне придется переживать самому. Самому с этим нужно что-то делать.
Когда задумался над этим, учительница нанесла еще удар. Помню ее слова: «Ну! Что сидишь! Голову повесил, ручкой подпер. А ну-ка, немедленно сесть, как положено!» Я-то, как положено, сел. Только зыркнул на старую каргу таким взглядом своих колючих глазок, что ей стало не по себе. Она совсем разошлась: «Ах, ты еще зыркать на меня будешь своими глазенками! Вон из класса!» Снова посмотрел на нее зло. Из класса вышел.
Язык Шекспира и Бэкона так и остался с этим клеймом. Из-за сухой московской англичанки иностранный язык все время шел через какую-то пленку, которая не давала полностью слиться с предметом. Впрочем, сложности у меня были только с английским. По остальным предметам у меня было отлично.
Дополнительно заниматься английским ходил к девчонке, которая была командиром пионерского отряда. Она жила в нашем подъезде, только на четвертом этаже. Хорошая девочка. Подсказал, как правильно проводить собрания отряда и что говорить пионерам.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Заметки на ходу (часть 494)

    Мне не нравится весна. Но цветущие яблони тронули сердце в том месте, где живут любовь и жалость, и привычка к женщине. И к детям. Может, это вишни?…

  • Заметки на ходу (часть 493)

    Я политический боец. Колыхнулось что-то в душе. Захотелось выйти перед французскими страдальцами за буддистов и сказать: «Fuck you». Чувства быстро…

  • Заметки на ходу (часть 492)

    Кушаем с утра в отеле. Обедаем и ужинаем в ресторанчиках. Понимая, что из-за ночных прогулок к обеду не успеть, наедаюсь с утра. В булках и йогуртах…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments