?

Log in

No account? Create an account

Добрый день

Меня зовут Игорь Моляков. Я депутат Государственного Совета Чувашии, член партии «Справедливая Россия», кандидат философских наук.

Несколько лет я занимаюсь проблемой обманутых дольщиков, коих в республике более 600 человек; уделяю внимание возможным экологическим последствиям от действующего в Новочебоксарске предприятия «Химпром»; активно участвую в законотворческой деятельности Госсовета.

В этом дневнике я собираюсь информировать о множестве запросов, которые я как депутат, направляю в различные госорганы, и, конечно же, знакомить публику с перлами чиновников в их ответах. Кроме того, читателю может понравиться моя манера письма и он с удовольствием продегустирует отрывки из моего неопубликованного романа "Заметки на ходу"…

Есть раны души. Мы хотели нести их как залог горькой и не пустой жизни. Не вышло. Это уже не раны. Это царапинки. Зацветают плесенью.
Но Миша юный в Питере, рычит, держит удар. Как молодой Иванчик, которому не хватило знания. Как юный Седик, который рисовал ночами на стенах знаменитой дворницкой.
Read more...Collapse )

Отрезвление

Усните, женщины! Трудов любви
Снести не в силах, если непорочны,
Мечтаний хрупких тонут корабли
Без рук мужских, решительных и точных.

Мужское дело - четко передать,
Желаний компас чувствуя сквозь кожу.
И, намагнитив, стрелку не сломать,
Ведя ее по темным водам дрожи.

Когда любовь кипит, как океан,
Срывая якорь мысли, осторожность
Идет ко дну, влюбленный капитан
Теряет трезвость и надежность.

Тогда лишь чудо может совладать
С животным рыком, сочным и опасным,
Вот тут уж нужно женщинам не спать,
А сделать вой осмысленным и ясным.

Лишь им дано природой сделать так,
Чтоб долгий сок фантазий прекратился,
Сказать, на берег выбравшись: «Моряк!
Не лезь ко мне: ты пахнешь и не брился».

Tags:

Питер. Май. 2016. 4

Вопрос не составил труда. Находившиеся в комнате сотрудники оказались без белых рубашек, без помочей. В кителях. Смесь китайской и старой, советской, милицейской формы. - «Они, - твердо среагировал на вопрос. - Разве не знаете? Из-за них разбил мопед». - «Знаем, - в ответ. - Для протокола. Теперь отдыхать. Сначала приведите себя в порядок». На мне - лохмотья. Где приличная одежда - неизвестно. Снова сильный толчок, судорожно пробежавший по составу.
Очнулся. Тишина и сопение. Пил квас. Ходил в место для размышлений. Не спалось, но впал в дрему. За гранью бодрствования очутился в пустой комнате с двумя железными кроватями. Остались спортивные трусы, в которых загораю на море. Воодушевило. Рядом - голубая вода. Кто-то говорит: «Нужна одежда. На крючке халат. В душ». Белая хламида идеально выстирана, заштопана, поглажена. Халат огромен. Надел. Похож на снеговика. Журчит вода. В душе - душа нет. Белый кафель (заплесневелый, серый от грязи). Никаких признаков цивилизации. Просто дырка, заляпанная омерзительным. Бетонный пол затянут слизью. Шланг. Скидываю хламиду, трусы. Вагоны вновь трясет. Одновременно вспомнил все места, где приходилось мыться. Тусклые лампочки. Пар. Подтекающие краны. Питер. Общага. Шевченко, 25. Снова общага - уже Академии. Там вовсе не было лампочки. В темноте, в кабинке, обжигался не раз, путая вентили. Помывочная на Ленинградском хладокомбинате. Там парило так, что чуть пробивался сильный свет ламп. Фабрика «Красная нить», где распаренные кипятком мужики выходили посидеть на лавочках перед входом, покурить. Всюду - специфическая слизь на полу. - «Где же доктор Проктор Гэмбл, - мучаюсь вопросом, открывая воду. Почему бездельник болтается по приличным жилищам? Он нужен в общественных душевых - студенческих, рабочих». Горячей воды нет. Из резиновой трубки хлещет ледяная струя. Когда окатываю себя водой, поезд вздрагивает особенно сильно. Терплю. Многих героев уморили, обливая раздетых на морозе.
Накинув халат, пулей вылетаю из помывочной. Несусь к световому пятну в конце коридора. Дверной проем. Двери нет. - «Юг, море, всегда тепло, закрываться не нужно, вот и нет дверей», - соображаю я. Нелепый прикид пропитывается влагой с тела. Обрушивается неимоверный жар. Каштаны на земляном взгорке замерли неподвижно, листья скукожились, пожухли. В дверях стоят полицейские. Снова в рубашках, подтяжках. Машут руками. Доносится слабый голос: «Иди, иди! Мы сами бумаги до конца оформим».
Поле желтого камыша. Тропинки между темно-коричневыми камышовыми головками засохли, стали каменными. Можно ноги покалечить. Голос, грозный, как гром: «Попал. Вот настоящее море. А не то, что напридумывали. И вот доказательство». За полем камыша виднеется полоска зеленовато-коричневой спокойной воды. Лодочка и большой парус, чистый, как халат на моих плечах. - «И еще одно, - робко спрашиваю у невидимого. - Попробую, соленая ли вода. Если соленая - хорошо. Настоящее море: парусник, соль, жара».
Толчок вагонов. Молчание. Тащусь вдоль камышовых зарослей. Поляна. Толстые тетки в неимоверных сатиновых купальниках двадцатых годов прошлого века. Тела белые. На головах красные косынки. Много голопузых малышей. Здесь грязь не засохла. Размята множеством ножищ и ножек. Жирна, липка, у воды тина засасывает малышню по колено. Вода из-за грязи мутная. Проваливаясь, бреду дальше. Огромная тетушка в сатине гладит себя по трусам. Узнаю соседку. Улыбаясь, говорит: «А вот это купила в Лондоне». Дохожу до мутной жижи. Зачерпываю в пригоршню. Сую язык в жидкость. Она - красная. Обман. Горькая обида. Хочу орать: «Это не море. Зачем же гнались бандиты? Чем заняты следователи? Почему курят на рабочем месте?»
В холодном поту, с горечью в груди, просыпаюсь. Все проснулись. Молча собирают пожитки. Сажусь. Тело ломит. Под простыней снимаю красные шорты. Натягиваю джинсы, рубашку, малиновый пуловер. Жадно отпиваю половину полуторалитровой бутылки кваса. Проверяю камеру. Старшеклассницы ходят туда-сюда, охлопывают тесненькие штанишки - хорошо ли натянуты. За окном - Колпино. Небо - вызывающе синее. Сижу не с солнечной стороны, но его, светила, безмерно, неприлично много. Подтягиваются составы к платформе Московского вокзала. Раньше вагоны были зелеными. Сейчас - светло-серые, с красной надписью «РЖД». Ж/д. транспорт был военной машиной. Значок «МПС СССР» смотрелся, словно значок гвардии. Строгость, порядок. Теперь вагоны, как синебрюхие киты. Платформы серым спокойствием похожи на Северное море, на котором установился штиль. Вагоны, словно дохлые киты - обессиленные, умирающие - выбросились на мелководье. Некоторые ржавеют.
Народ выскакивает в низенькие двери. Солнце оглушает. На севере - уж если светит, так светит. Заливает каждую щелку, каждый уголок. Грубо, неприлично. Пьяное, оно забредает ненадолго в холодный край, удивляется природному убожеству. Пьяно садится мокрой задницей на крыши домов, на дороги, тротуары. Не чувствует, как вонзаются в филейную часть кресты соборов, шпили дворцов. Удивившись неожиданному отпору, продырявленным воздушным шаром, оплывает влажным сиянием в мрачную темень переулков и подъездов.

Tags:

Питер. Май. 2016. 3

Канаш. Остановка больше часа. Жалкие вагончики из Чувашии униженно ждут татарский хозяйский электровоз. Девиц с воплями, криками - сдуло. Слез с верхней полки Артем. Компьютер засунул в сумочку, отдал сопровождающей. Лицо серьезное: «Чтоб не украли. Поезд все-таки». Пролетел паренек в скособоченной бейсболке. Соседка ведет бесконечные телефонные переговоры - кто кого затопил, во что все обойдется. Канаш - вроде бы Чувашия, а на самом деле - кусок далеких краев. В тех местах о Чувашии не слышали. Канаш не знают. А Юдино, огромный железнодорожный узел, хорошо известен. Всероссийский характер железнодорожников в том, что столичные (местного розлива) вагончики загоняют для ожидания на дальние пути, двери закрывают, проводники становятся тихими, словно засыпают. Во время стоянки в город не хожу, сижу взаперти. В начале мая солнце «стареет» далеко за полдень. Светило собирается на покой, не воюет с тучами. Они устали, расползлись киселем. Позиционная война сил небесных стихла. Тучи выдохлись (никакого дождя). Солнце подустало, не желает отгорать малиновым закатом. Талая вода - в огромных лужах, готовых превратиться в болото. Она колышется под ветерком, который струится с неба после дневного противостояния. Вода колышется у самых путей. Чистая. Спокойная. На дне - рыжая трава. Длинная, ласково извивается, как в «Сталкере», у Тарковского. У него всегда вода - в «Ивановом детстве», в «Андрее Рублеве», в «Сталкере», в «Зеркале». Раньше думал - Волкова забила под завязку московскому пареньку голову мифами. Сейчас кажется: вода Тарковского знак усталого разочарования - лью воду впустую, течет сквозь пальцы, ничего не оставляет.
Вдалеке, на пригорке, зеленеет травка. Группа пацанов скачет, кричит, кидает вверх вязаные шапки. На всех один велосипед, обода колес тускло светятся.
Ожидание заканчивается. Свистнул тягач, поволок нас к хозяйскому экипажу. Грубо столкнулись с казанскими вагонами. От начала до конца поезда пошел лязг. Повеяло свежестью. Возвращается ватага. Появились тертые дядьки (один - в седых усах). Увидали: вагон забит переростками, девки гомонят, кобенятся. Усатый чуть не присвистнул: «Ох, ё… твою мать! Ну, повезло нам, Вася».
После Канаша многие едят. Запах съестного «распухает», плотен, может раздвинуть стенки вагона. Девушки, подгоняемые духом еды, копошились в ней с расстановкой, деловито. Телефон подзарядился. Хозяйке беспрерывно звонили. Полстраны узнала, что в первом, плацкартном, вагоне ужинают. Не ели «Доширака» (от него пахнет целлофаном). Маленькие пирожки, курочка, сервелат, свежие помидоры, яйца. Одна: «Хлеба не ем, толстею». Другая: «Мода новая - естественная фигура. Надоели модели-вешалки. Шьют для полненьких, средненьких, молодых, стареньких».
Перекладывают из судка в судок еду. Делятся впечатлениями: вкусно-невкусно. Третья: «Портному-кутюрье надо показывать платья. Их - больше, мяса - меньше. Сколько в одежде займет толстенькая? Много. Тощая - меньше. Тощие в моделях были и будут. За несколько лет нужно ухватить побольше». - «Нет, - дружно возражают третьей. - Ты знаешь, какие на самом деле лошади, эти тощие? Под два метра. Вот и ткани расход. А ножищи - сорок пятый размер. А губы у нее?»
Не доев, обтерев руки увлажняющими салфетками, скидывают башмачки, кроссовки, носочки мягонькие. Вытягивают ноги. Согласие: «У нас - меньше. Обходимся дешевле предкам». - «Конечно, меньше», - это Артем сверху, лежащий в обнимку с компьютером.- Сережки - золотые. Цепочки тоже. Кроссовки «Найк». Кофточки, курточки. Весна. А зима? Шубки да сапоги вам подавай. Жалею ваших папашек. Жены, дочки, любовницы. Вот и коррупция. Не для себя берут, для вас, прожорливых. Их потом могут посадить». - «Если женщина - начальник, а папашка на подарки не скупится для нее - не посадят», - не сдаются девочки. Артем: «Может, не посадят. Обдерут, как липку. Вам на прогулки по Лондону - Питеру не хватит». - «А вот бабушка, - встревает мальчик косолапенький, с длинными руками (тихонько присуседился), - бывает, что…».
Разговор девушек без кроссовок, Артема и мальчика-колесика разносится громко, бесконечно. Стемнело. Задергиваем с соседкой штору. Последняя цифра из телефонных разговоров - пятьдесят семь тысяч. Сонное действие разбито на «сектора». Колесо щелкает на стыке - новый сюжет. От щелчка до щелчка, колеблющего тело, проходит минут двадцать. Так кажется во сне. Сталь о сталь. Звон нарастает, как вой пикирующего самолета. Встряска, щелчок - звон. Снова тишина. Постепенное «созревание» трения. Усатый дядька, вошедший в Канаше - шериф. Плохой. Бандит. Я - честный. Ветер. Пыль. Жара. Несусь на мопеде «Riga». На «Крайслере» шериф догнать не может. Но «дожимает». Влетаю в лавочку. Разбиваю мопед о металлический край. За мной влетает усатый. Мопед взрывается. Ухожу черным ходом. Тишь. Прохлада. Железные двери в стенах каменного тоннеля, по которому бегу. Над головой - солнце. Земляная насыпь. Широколистные каштаны отягощены мохнатыми шишечками. Выбегаю к морю, но вода в не похожа цветом на квас. Уже не гонятся. Густой желтый камыш. Протоптаны тропинки к воде. Мальчик, загорелый, словно негр, в лодочке. Тропинка - липкая, серая грязь. Щелчок, подрагивание. Парень машет рукой: «Ко мне! - кричит. - Помоги!». Зачем помогать? Укрытие - тоннель. Но – стыдно. Возвращаюсь. Металлические двери со скрипом открываются: «У нас вот такой полицейский участок, проходите», - приглашают парни в подтяжках. Маленькая, тусклая комнатка. Курят. Стучит пишущая машинка: «Говорите, гнались? Кто?» - выспрашивают парни в помочах.

Tags:

Мелочь, но приятно

Убеждаюсь – дело за молодежью. Но, скорее всего, за шустрыми детишками. Это я про то, чтоб строй сменить (капитализм – на социализм). Дима Медведев назвал милицию «полицией». Современный пенсионер с мозгами, отшибленными сериалами, на надругательство прореагировал слабо. Им бы с нынешней пенсии с голоду не умереть, да «лишь бы не было войны». Но генетическая память о справедливом строе ожила в самых маленьких. Решили отметить трехсотлетие полиции в России. А непокорные безобразники рисуют: «1917 – 2017. Сто лет советской милиции». И звезду им прямо в лоб – мол, ждите, скоро подрастем, полицаи.

Питер. Май. 2016. 2

Тепловоз фыркнул-рявкнул в клочковатые тучи черным перегаром. До Канаша предстоит тащить четыре вагона. Там подцепят к казанцам. С электровозом - быстрее. Цепляют вагоны много лет. Неприятно, словно малого теленка, привязывают Чувашию к тучной «корове» - «мамке» Татарии. В Чувашии пишут: Чебоксары - Санкт-Петербург. В Ленинграде уточняют: Санкт-Петербург - Казань - Чебоксары.
Соседка не разобрала, о чем докладывала дочь. «Заквакал» сотовый: «Ой, мам, что было!» - разнесся по вагону возбужденный голос (громкая связь случайно не была отключена). Лицо дамочки стало серым, пальцы хаотично запрыгали по клавиатуре. Спешит убрать звук, а не получается. Хлопнула ладошкой сразу по всем кнопкам, и возбужденный голос слышен только мне: «Прибегают соседи снизу и орут - затопили, затопили, вы нам заплатите. Ворвались в комнаты, кинулись в ванную, в туалет - сухо, - повествует молодая. - Я - им, чтоб не орали: ничего не течет, не прорвало. Она - успокоилась, мужик рванул вниз, орет, что все равно навесной потолок разбух, кипяток прорвался, течет по стенам, мебели. А у нас-то сухо. Не мы топим. Соседка кудахчет - как же так, квартира-то под вами. Ну, не знаю. Тут эмчеэсники, слесари набежали. Лопнуло между этажами, вода по перекрытию вбок пошла. Получилось, что от нас, а на самом деле - не от нас. Один пьяный смеется, что скоро во всем доме воды не будет, перекрыли. Разведали подозрительную квартиру, стучат, никто не открывает. Дух перевела, успокоилась, маленький огонь под холодцом выключила: как бы чего не вышло. Прибежала тебя проводить. Сашка же…». Что за Сашка - не понял.
Соседка встала, пошла между полками к туалету. Девки-школьницы орут, хохочут, перебивают друг друга. Одеты хорошо, а не культурны. Не понимают, что ржать в общественном транспорте не положено. Приходит старшая, ласково: «Тише, девочки, нехорошо». Дать бы лошадям по мозгам, чтобы не ржали. Ноль внимания. Провожатая чересчур ласкова: детки богатых, обидятся, родне доложат, те больше денег не дадут.
В нашу ячейку «наваливается» все больше девиц. Одна, притворно зевнув, сообщает: «Убегала из дома, успела две книжки, сначала - Пелевина и, как его… В общем, пойду читать», - и не уходит. Из целлофановой сумки тянет блестящий журнал «Vogue»: «Девки, присмотрела, понравилось», - снова с наигранной ленцой. Стая склонила головы над страничкой: «Ой! Ольга, здорово, нормально подметила», - глаза горят, скулы раскраснелись, вот-вот слюнки потекут. Провожатая: «Что там? Дайте и мне». После паузы: «Неплохо. Еще и машина красивая». - «Еще бы не красивая, - свесился парень с верхней полки (в команде школяров два парня - полочный и тот, в бейсболке, что ставит ноги колесом), - это же «Ягуар». И цвет хороший, темно-синий, дорогая штука». Девицы хором: «Сколько?» Парень откидывается на подушку: «Знаю, а не скажу. Много вас, шумите, а не соображаете. Картинки. В Питер - великий город - едете, а изучаете дебильные журналы».
Девочка в джинсиках, в маечке морковного цвета гладит рукой грудь: «Антон, а вот эту вещь я купила в Лондоне. Летом едем в Мадрид. Хорошие же вещи», - заявляет девушка с кукольным личиком. - «Да ну вас», - решительно говорит Антон, поворачивается к стене, смотрит в ноутбук. Неожиданно одна из девиц вздрагивает, хватает ртом воздух. Соседки кричат: «Алка, не надо, успокойся!» Алка, выдохнув весь воздух из легких, сотрясается рыданиями: «Зачем? Какой Петербург! Мамке говорю, ругаемся, а она…» - и снова взрыв рыданий.
С противоположного конца вагона – доносится переваливающийся в истеричность, женский смех. Визгливый голосок проникает через вагонные перегородки: «Ой, девчонки, не надо. Сейчас умру от смеха…».
Появляется загребающий ногами паренек. Все в бейсболке, козырек свернут набок. Говорит: «Там Людка бесится, с вами буду сидеть». - «У нас тут рыдают, по дому скучают, хочешь слушать - садись», - разрешают местные. Парень ловко взлетает на верхнюю полку. Антон, обернувшись: «И тебя бабы достали».
В проход вваливается что-то большое, круглое. Это Людка, с визгливым голосишком: «Ага! Вот вы где! Ребенка до слез довели», - хватает рыдающую, уводит. - «Кабаниха», - шипит вслед женский молодняк.
В морковной майке лезет со штепселем, собралась телефон подзарядить. Телефон падает. Быстро поднят - не разбилось ли стекло. Трещина: «Вот, бл…!» - выругалась молодуха. Возвращается женщина с ядом в лице: «Что за гвалт! Чего орете?» Проводник, начальник поезда… В сражение вступает провожатая. Битва, хоть и словесная, но лютая. Рубить словом женщины умеют. Неразбериха, гвалт нарастают. Меня «впечатывают» в угол. Голова плывет. Еще немного - и сойду с ума.

Tags:

Между прочим

Между прочим, вонючая река, протекающая мимо развалин Ишлейских очистных сооружений, течет уже не одно десятилетие. Возникшее болото может поспорить с дельтой реки Амазонка. Ребята! Это сильное зрелище. Может поспорить с Цивильским безобразием.

Latest Month

June 2018
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner