?

Log in

Добрый день

Меня зовут Игорь Моляков. Я депутат Государственного Совета Чувашии, член партии «Справедливая Россия», кандидат философских наук.

Несколько лет я занимаюсь проблемой обманутых дольщиков, коих в республике более 600 человек; уделяю внимание возможным экологическим последствиям от действующего в Новочебоксарске предприятия «Химпром»; активно участвую в законотворческой деятельности Госсовета.

В этом дневнике я собираюсь информировать о множестве запросов, которые я как депутат, направляю в различные госорганы, и, конечно же, знакомить публику с перлами чиновников в их ответах. Кроме того, читателю может понравиться моя манера письма и он с удовольствием продегустирует отрывки из моего неопубликованного романа "Заметки на ходу"…

Между прочим

Янтиково – село тяжелое. Газифицировали дома, собрали много денег. Часть обещали вернуть. И не вернули. Такая уж у нас страна. Если денюжка упала – навсегда она пропала. А люди думают, что найдется поводырь, который поведет обманутых по темным подвалам корысти. Поводырь ничего не обещает. Люди ему: «Давай хоть попробуем!» А когда ничего не получается за месяц, обижаются на проводника, потратившего на них самое ценное – жизненное время.
Мне не жалко собственной жизни. Но чтобы одолеть махинаторов, порой нужны годы. В этом как раз и старался убедить обиженных янтиковцев. Кажется, удалось. Обстановку, как всегда, разрядила Тамара Арсеньевна Манаева. Увлекла людей интереснейшим рассказом о последних новостях с полей битвы между жителями МКД и коммунальщиками. А в конце и вовсе полегчало. Один фермер два года назад заявил – дорога к его дому проложена неверно. Была комиссия, процесс двинулся с мертвой точки, соседей, «заехавших» на поселковую дорогу, заставили укоротить свои участки. В конце встречи фермер даже поздравил меня с Днем Советской армии и Военно-морского флота.

Мелочь, но приятно

В Ядрине волнуется Владимир Леонидович Офаринов. «Сразу заказали митинг на стадионе. Знали – в центре города разрешений не дадут, - сообщает он. – Ждал подвоха. Весь стадион засыпан снегом в половину человеческого роста. Люди придут, а на поле стоять нельзя. Соберутся у ворот. Тут-то и накроет полиция со своими штрафами. Будут говорить, что разрешение получено на проведение мероприятия на стадионе, а вы митингующих собрали у ворот. Вот вам штраф. Еще не рассвело, я взял лопату и отправился на стадион. Два часа вкалывал, но площадку очистил».
Народу подошло много. Одна пожилая женщина расстелила на снегу коврик, сказала: «Вставайте на него, Игорь Юрьевич. Мороз, ноги застудите». Пытался затянуть на коврик приехавших со мной Лену и Луизу. Они наотрез отказались. Так и стоял, словно Богдыхан, посреди людей, на расстеленном ковре.





«Покинуть завтра» можно было в подвальном помещении. А наверху располагалась выставка с не менее безнадежным названием «No time» («Нет времени»). Обещали необычное. По двору расставили туи в кадушках. Там, где «нет времени», у входа, по бокам, стояли два здоровых растения из семейства акантовых. «Покинуть завтра» можно через пустой гардероб, из которого входишь в лабиринт. Снова изящные растения в керамических горшках. На площадке между подвалом и первым этажом сидели тетушки, весьма немолодые, в вязаных длинных кофтах. Экспонаты их мало тревожили. Скорее раздражали. Растения, которые они выставили при входе, свидетельствовали о скрытом сопротивлении, творящемуся на выставке. Иду по закоулкам, сколоченным из фанеры. Гипсовые люстры, слабо мерцавшие над головой, не нравились.
В кассе продали единый билет на посещение всех экспозиций (300 рублей). Но в «покинутом завтра» и там, где «нет времени» престарелые оппозиционерки не стали смотреть на странные кусочки картона. Теперь смогу положить билет в рамку под стекло не порванным.
В помещении кассы набрал проспектов, начитался сообщений, напитался информацией. Лидировали евреи. Положил в рюкзак рекламу детского центра при еврейском музее - книжицу с забавными рисунками. Понравилось сообщение: «У ребенка сто языков, и мы вас им научим». Курсы платные, в среднем четыреста пятьдесят рублей.
Роскошный проспект еврейского музея («Музея толерантности» - вроде как «мы вас не трогаем, ну и вы нас не беспокойте»). Музей размещен в конструктивистском Бахметьевском гараже (архитекторы Мельников и Шухов). Намерены обучить тайным кодам еврейского искусства, а также вскрыть суть отношений евреев и России (тут будто бы есть некие мифы). По мнению музейщиков, посетителя должны заинтересовать «зигзаги» еврейской судьбы. Все другие народы с их «зигзагами» помещены в этнографические музеи. Там и раскрываются взаимоотношения чукчей (к примеру) и русских. Здесь - особо. Есть некие тайны во взаимоотношении двух народов.
Сам «Винзавод», как видно, филиал еврейского музея. В кассе меня пригласили на выставку Анатолия Осмоловского (отнюдь не белоруса). Тот вознамерился представить «Авангардистскую канцелярию» в рамках «нового стандарта». Не Осмоловский породил мерзкую канцелярщину. Он - проповедник новых стандартов. На «Винзаводе» Осмоловский открыл институт «База». Там он - ректор, а Света Баскова - директор. Закладывать в мозги «базу» станут художники Бахорев, Клюшников, Саша Новоженова, Новиков, Кулик, Мавроматти. Срок обучения два года. След Осмоловского наблюдается во многих начинаниях: школа коллекционеров и экспертов, фотовыставка «Лучи из России».
Анатолия не было лишь в экспозиции «Журнал наблюдений» (Observation Journal). Там Сергей Кищенко, Анита Фукс, Реза Пернтхаллер выставили в странных сочетаниях архивные материалы и гербарии, собранные в многочисленных экспозициях научно-исследовательского института растениеводства им. Н.И. Вавилова.
Отоварился расписанием концертов «Балета Москвы». Поковырявшись в осколках зубов, мокрыми пальцами прихватил рекламу детского лагеря «Великое княжество», курсов паломнической службы «Радонеж» («От Синая до Соловков»), листочком мюзик-холла со знойной красавицей в представлении «Черная женственность», агиткой танцевальной студии «Воздух». Порадовался, что в стране сохранились умелые инженеры - полюбоваться чудесами техники звали на Зубовский бульвар.
Открывался фестиваль короткометражек фильмом «Новые русские - два». Сообщалось: увидим романтическую эротику, рассказывающую о непостоянстве красивых актрис. Центр Современных (непременно современных!) финансовых технологий РЭУ им. Г.В. Плеханова зазывает на курсы «Оценка предметов искусства». На листочке изображено что-то пыльное. Чихнул. Кассирша вздрогнула. По сторонам полетели рекламные листочки: «Чайковский и мир» (музей его имени); ансамбль солистов «Новые русские» (Центральный музей музыкальной культуры); выставка «В присутствии автора» (музей «П.И. Чайковский и Москва»). Не удержался, снова чихнул. Полетело на пол объявление: «Российская премьера: Волшебные пузыри. Рождественское шоу Фан Янга».
Солидные проспекты галереи Эльвиры Шаровой «11. 12» никуда не улетели. Черно-белые, серьезные, с трудом выковырял с полочек. Кассирша: «Молодой человек! Вы больны. Нас заразите. Вы больны». Пытаюсь объяснить, что у меня перегородка износилась, дырявая, а она: «Еще чего! Что за подробности! Взяли билет? Уходите. Вот ваш проспект всех выставок «Винзавода». С красной книжкой проспекта оказываюсь за дверью. Накрапывает дождь.

Мелочь, но приятно

На Гагарина, 12 – столпотворение. Все движутся, шумят, делят листовки и газеты. Я лишь успел передать отпечатанные запросы. Чувствую, явка на митинг будет неплохая. Процессами руководит Тамара Арсеньевна Манаева.



Продолговатая площадка двора развертывается в четырехугольное пространство. Справа магазин самодельных игрушек для взрослых людей - куколки, машинки, белый череп в шляпе с цветочками, расписные тарелочки - уютные глупости для одиноких секретарш и стареющих менеджеров. У входа, на деревянном постаменте, велосипеды для толстых. Рамы мощные, шины дутые, почти как у мотоциклов. Ездить на подобных изделиях должны грузные, сильные дядьки. Тощий юноша такую бандуру не потащит.
Посреди двора круглая железная конструкция, перетянутая зеленой сеткой-рабицей. Внутри рабочие-азиаты пылят белым. Мешки с толченым мелом вскрываются, совками белая пыль наносится на асфальт и аккуратно растирается скребками. Волосы, спецодежда людей - все бледное, алые рты рабочих, кричащих гортанно, зычно, выглядят, как смертельные раны. Справа же раньше были глубокие ниши. Теперь полукруглые арки застеклены, в помещение понапихано множество лавочек и экспозиций. Желтым горит надпись: «Кафе «Цум-цум». Захотелось есть.
Оглядел двор: заводские невысокие корпуса, пронумерованные двери, лавочки, туи в кадушках. Сел рядом с входом в ярко освещенный книжный магазин. Дверь распахнута и занавеска из толстых полиэтиленовых полос. Люди входят-выходят. Виден бородач в цветастой ковбойке. На нем просторные штаны - с лямками, рабочие. Бородач залез на невысокую лесенку, подает с верхних полок книги кому-то невидимому. Лавочка удобна, дает прекрасный обзор всей площадки. Масло в булке замерзло, мяско утратило вкус. «Таков вкус у солонины «за полярным кругом», - мелькает мысль. Яйцо и помидорку кладу в карман – пусть немного погреются. Холоден и квас. Каким бы умным человек ни был, его истекающая, осуществляющаяся мысль тормозит его, сохраняет в целом образе. Говорят: плохо, если эгоизм и частник. Но истечение мысли ведет к тому, что это вовсе не дурно. И, наоборот. Нисходящие-восходящие потоки происходят одновременно, и единственное спасение от этого безумия - слово. Приблизительное сочетание звука и смысла дает процессам осуществляться. А как - загадка.
То же с цветом и смыслом. Плохо, если просто смысл или чувство, не обремененные «якорями» жестов, звуков, красок. Так же дурно, если только краски или звуки. Сижу в безумном месте, где творится непотребное - только краски, жесты (инсталляция) или звуки. Здесь катастрофически боятся смыслов, идей логики. Хотя постоянно о них рассуждают.
Жую холодный хлеб. Напротив вывеска: «No Time». Вот съем все и выпью. Сытый, завалюсь в угол, в котором «Нет времени». Можно забраться в помещение №№11, 12. Эта галерея основана Александром Шаровым. Запрокинув голову, допиваю чебоксарский квас, заедаю теплым яйцом и сморщенной помидоркой.
В книжном - глаза разбегаются. Вся Ханна Арендт, Мамардашвили, Бибихин. Собрание сочинений Асмуса и бесконечное количество художественных альбомов. Богатая подборка издательства «Ад Маргинем», в частности, знаменитый роман «Капут», а еще и «Благоволительницы».
Решительным шагом покидаю бумажный вертеп искушений. Подхожу к дверям, за которыми обосновался проект «Старт». Экспозиция «Leaving Tomorrow». Цех, в котором развешаны и расставлены работы - ярко красного цвета с белыми пластиковыми окнами. Куратор Иван Исаев вознамерился доказать, что в современных условиях утопические идеи совместного сосуществования уступают место частным стратегиям выживания. Надо найти уголок, куда спрятаться, оттуда подглядывать за тем, что происходит, и решить для себя, что желательно, а что нет. Материальная помощь «Старту» предоставлена французами. Галльским субъектам по душе, когда русский человек занят не полезным делом, а исследует свой страх перед будущим. Вокруг - техногенные катастрофы, политические конфликты. Идея прогресса дискредитирована. Государство не может защитить человека. Приходит мысль: «Я сам зыбок, неопределенен. Лозунги: избежать будущего, повернуть время вспять, а то и вовсе прекратить его».
Заборы беспорядочно увешаны афишами: группа «Мельница» (у них солистка классная), ВИА «Монгол Шуудан». Какое-то отношение имеет Гоша Куценко к коллективу «Pola Negry». В заведении «Прожектор» выступит коллектив с названием «Наив». Лысеющий Сергей Трофимов примкнул к Театру Советской Армии. Он пытается изобразить бывалого парня, но у Новикова это получается лучше - попсюков бьет. Но до слащавого Сергея Михайлова Новикову не дотянуться.
Под железнодорожными путями - длинный туннель. Кишка эта разрисована. Во влажной, дурно пахнущей мочой темноте бесполезно что-либо изображать: все равно не видно. Плохой подход к музею - галерея бессмыслицы. Из-под путей выхожу в путаницу складов, кирпичных стен, стальных балок. Дорога извилистая. Тротуаров нет. Возле глухой стены тянется желтая полоса. По ней аккуратно, как по канату над пропастью, вышагивает существо неопределенного пола с рюкзачком, на котором болтается множество плюшевых игрушек. Круглые значки разного цвета, наколоты на лохматую курточку. Изображение одно и то же: две точки и под ними - кривая линия. Схематическое изображение веселой мордочки - смайликов. У существа фиолетовые, стриженые под каре, волосы. Джинсики, ножки-палочки, а огромные желтые ботинки напоминают противовесы, которые позволяют держаться хлипкой конструкции.
Стараюсь идти за фиолетовым творением нога в ногу. Он правой ногой по желтой полосе и я правой. С левой ногой - то же самое. Обрывки газет, пустые целлофановые мешки - привычный хлам. Мамаша с букетами на туфлях, желтые ботинки, без страха перед проносящимися иномарками, пересекают дорогу.
В стене - арка. Ворота распахнуты. По красному - надпись: «Винзавод». Широкий двор, навесы, под ними мусорные бачки и редкие автомобили. На кирпичной стене, слева, нарисована нумерация. Помнится – склад №4. Вывеска: «Шкаф подруги. Подвенечные платья на прокат». Дальше широкая труба, изрисована баллончиками с краской. Цветная грязь от вентиляции расползается по краснокирпичной стене. Непонятно - буквы намерено покорежены художником. Все переплетено, и написанного не разобрать. Безграмотность одолела людей. И еще хуже: не умея писать, они с вызовом ломают материальную основу - буквы. Над ними издеваются пьяные хулиганы, подобные тем, что бесчинствуют на стадионах и корежат поезда электричек. Все по-прежнему. У Бекетовых, в Шахматове, со второго этажа сбросили кабинетный рояль, дом подожгли, обезобразили. Бекетов был добрый барин, ректор. Внучок его - Саша Блок - бледный, незлобный юноша. Теперь ломают письменный строй. Из хитросплетений цветных концов получается тоненькая девица в коже. В руках - кинокамера. Юнница что-то упорно выглядывает, готовая нащелкать фотографий. Цветные кляксы прыгают со стены дома на высокий забор. И вот - луга, поле, голубое солнце. Одним словом - берегите природу.
Девчушка, что шла с матерью в туфлях-букетах, тянет ее в лабаз: «Хочу посмотреть подвенечные платья».
Озираюсь. Прямоугольное пространство приведено в порядок. Старинные цеха из напряженно пунцового кирпича покрашены, пластиковые окна, двери. Справа от входа, в полуподвале под вывеской «Форма», расположен магазин товаров для художников. Захожу. Над дверью звякает колокольчик. У кассы седой мужик, обликом напоминающий доцента. Лампы дневного освещения. Немыслимое количество рам, деревянных основ. Рулоны холста. Ватман. Толстые карандаши в деревянных сосудах, напоминающих багеты. В глубине, где бутыли со скипидаром и растворителями, гудит, нарезая бруски, деревообрабатывающий станок. «У нас, - сочным голосом вещает «доцент», - рамы готовятся на виду у заказчика. Сделаем рамку?»
На мне грузинская кепка и лицо утомленного алкоголем конюха. Долго гляжу на продавца, он отводит глаза. Звякнув колокольчиками, выскакиваю на воздух. Заметил - помещения на «Винзаводе» топят нещадно. Следом за «Формой» магазин с немудреным названием: «Винил. 33¹/₃». Цифры и дробь в свое время удачно использовал Джордж Харрисон. Возле входа болтаются два тощих огрызка в кожаных куртках. Один говорит: «Заходи. Вован достал «Boston», 76 год…».
В ту жаркую ночь, когда томление стало непереносимым, я поднялся с постели и пошел в туалет. Никого не было, только горели лампы дневного света. Окна в коридоре были открыты настежь, слегка колыхались белые занавески, и плыл, ласкаясь, ветерок.
То, что в коридоре никого не было, было хорошо. Мои синие сатиновые трусы топорщились спереди, и было совершенно неясно, как снять это напряжение. Зашел в туалет. Там те же белые, мертвые лампы. Журчит вода. Чуть пахнет хлоркой. Окно так же, как и в коридоре, открыто, оттого воздух, как вода в медленном прибое, ходит туда-сюда. Приспустил трусы. То, что открылось, буквально потрясло меня. Все было необычно длинно, толсто, возбужденно. Но самое главное – впервые в жизни высунулось нечто, не виданное мною никогда. Как головка спереди торпеды или пули. Это наконечие было, как и на пуле, четко обозначено, просто здесь, вниз, опустилась и собралась тонкая кожица. А вот это, высунувшееся, было красным, тяжелым и наглым. Всем воспаленным видом это нечто заявляло: «Сейчас здесь главное – я. И сейчас, и всегда буду главным в тебе во всем. Тяжелое и красное».
Read more...Collapse )

Сосед

Когда ослаб мой дед,
Носил ему сосед
Полбаночки медка
С базарного лотка.
Но чем был занят я,
Со мною вся родня?
Все дрыхли до гудка.

От марли тяжкий смрад,
Бинты гнильем коптят,
Сквозь рык харкает дед.
Гвоздь в банке жестяной
Звенит за упокой.
Несет воды сосед.

Он ложкой тычет в мед,
Но жесть скрежещет: «Врет!»
Не просто так он здесь…
Вот смотрит сквозь прищур,
Суровый гладит шнур,
В душе лелеет месть.

Дает глоток вина -
Агония длинна.
Не лучше б побыстрей?
Не он ли виноват,
Что деду не простят
Ни жен, ни дочерей?

Он ходит рядом, ждет,
Из дома не уйдет,
Пока карга с косой
Не вскроет старика,
И черная река
Не слижет след босой.

Tags:

Latest Month

February 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728    

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner